Судьбы и фурии - Грофф Лорен - Страница 42

Рос изумленно разевает рот.

«Расскажи мне о солнце, – просит Роса Антигона. – Ты – мои глаза, моя кожа, мои уши».

Но Рос слишком потрясен происшествием, свидетелем которого он невольно стал.

«Боги забыли, кто они», – поет Рос как будто сам себе. Он прижимает обе ладони к груди, пронзенной неожиданной болью. «Что-то не так, Го! – говорит он. – Со мной что-то не так, что-то не так внутри!»

Она отказывается в это верить и настаивает на том, что он – ее прекрасный и молодой супруг. Он смог заставить ее снова полюбить человечество! Внутри него может быть только добродетель!

«Я стар и болен, Го. Прости», – вздыхает он.

Боги собираются вокруг них и поют об их горе и о горе всего человечества.

Великие и сверкающие вначале, они теперь представляют собой картину невероятного, почти гниющего запустения.

Го потрясена. Она зажимает уши ладонями.

Рос начинает рассыпаться прямо на глазах. Его последняя реплика «Мир не такой, каким ты его…» остается незавершенной.

Го поет ему любовную песню. Над телом Роса поднимается видеопроекция его души. Она молода, на месте глаз у нее – две монеты, и она уходит вверх по косому лучу света, а на месте тела певца проекция создает образ тела, разлагающегося до костей.

Музыка затихает. Го снова и снова повторяет: «Рос?» – а затем заходится в крике.

В конце концов она обращает свой вопль к богам и умоляет: «Помогите мне, боги, помогите!» Но боги слишком встревожены тем, что звуки взрывов становятся все ближе и ближе. Их свет совсем угас, они похожи на бродяг и без конца дерутся. Раздаются взрывы хлопушек. Все движется к финалу. Минерва душит Афродиту проводом для зарядки ноутбука. Сатурн, мерзкий огромный голый старик, слепо ищет своего сына, Юпитера, но вместо него пожирает крысу, как на картине Гойи. Появляется Гефест в сопровождении огромных железных роботов. Прометей швыряет в него коктейль Молотова. Творится жуткий кровавый хаос, пока Юпитер не достает огромную красную кнопку.

Аид подает в суд на каждую из своих теней за то, что они также посмели достать такую кнопку.

Разворачивается великое противостояние, каждый пытается обдурить другого.

[Го вихрем носится по своей пещере. Вначале медленно, а затем все быстрее и быстрее.]

Можно услышать, как она стонет: «Рос, Рос, Рос».

Неожиданно оба бога нажимают на свои кнопки. Вспыхивает ослепительный свет, раздается жуткая какофония. После все погружается в тишину и мрак.

Го медленно наливается мягким светом.

[Все остальные источники света в театре, наоборот, тускнеют, темнота нужна, чтобы создать эффект легкой паники.]

«Пожалуйста!» – кричит Го на английском.

Но никто ей не отвечает.

Расстилается тишина.

[Лео, нужно будет выдерживать тишину до тех пор, пока она станет невыносимой. Нужна как минимум одна минута.]

Го поет. Теперь она бессмертная в погибшем мире. Нет судьбы хуже этой. Она осталась жива, но ей предстоит жить в абсолютном одиночестве.

Антигона вытягивает последнюю ноту, пока ее голос не обрывается, а затем она складывается пополам и принимает ту же позу, в которой зрители увидели ее впервые. Над залом звучит глухой, утробный звук сердцебиения, затем он превращается в шум ветра и воды и остается единственным звуком в зале. Под его давлением невозможно аплодировать, и занавес не закрывается, а Го так и остается в позе эмбриона, пока зрители расходятся.

НА СИМПОЗИУМ, посвященный будущему современного театра, пригласили четырех драматургов. Университет мог себе позволить собрать их вместе. Это были двадцатилетняя девушка-вундеркинд, тридцатилетний индеец, выдающий идеи, как динамо-машина, а также антикварный голос театра, житель Средневековья, примерно сорока четырех лет, чьи лучшие работы, как показалось Лотто, застряли в прошлом веке годах в семидесятых. Утро было чудесное, напоенное прохладным воздухом и светом неоново-розовых бугенвилий. Четверка драматургов и ведущий симпозиума ожидали начала в зеленой комнате. Распивая бутылку бурбона, они расхваливали работы друг друга и предавались беззаботным сплетням. К тому моменту, когда пора было выходить на сцену, все были здорово навеселе. Концертный зал университета на пять тысяч мест, оснащенный гигантским экраном, был переполнен, и некоторым пришлось стоять в проходе. Прожекторы были такими яркими, что стоящие на сцене едва могли разглядеть что-то дальше первого ряда, на котором сидели их жены. Матильда заняла место с краю, она улыбалась Лотто – он узнал ее маленькую платиновую головку.

Лотто воспарил на волне аплодисментов. Ему очень понравилось длинное представление, в котором были показаны крошечные отрывки из его работ, поставленных выдающимися театральными мэтрами. Однако следить за всем происходящим было трудно – возможно, в Лотто было куда больше бурбона, чем он думал. Он понял только, что речь идет о его собственной постановке. Мириам из «Источников» была великолепна, просто сексуальная кошечка в платье, эти ее бедра и коротко остриженные волосы…

Лотто не сомневался, что ее ждет большой экран.

[Маленькие роли для маленькой искорки.]

Наступило время дискуссии. Итак, будущее театра! У кого есть какие-нибудь мысли?

Начал дискуссию зритель, которого Лотто окрестил Занудой, тип с псевдобританским акцентом. Если ни радио, ни кино, ни телевидение до сих пор не убили театр, то было бы несколько глупо полагать, что это может сделать Интернет, каким бы привлекательным он ни был. Не так ли?

Затем выступал Воин. Он утверждал, что голоса маргиналов, цветных и всех репрессированных классов вскоре будут услышаны – прозвучат как никогда громко и утопят в себе голоса скучных белых стариков – основателей патриархального строя.

– Что ж, – мягко отвечал им Лотто, – даже старым и скучным основателям патриархального строя есть о чем рассказать. А будущее театра ничем, по сути, не отличается от его прошлого: необходимо придумывать новые и новые формы, инвертировать и удивлять.

Потом он улыбнулся. Пока аплодировали только ему.

Все посмотрели на девушку.

– Не знаю. Я не предсказатель, – сказала она, пожимая плечами и кусая ногти. – Всплеск технологической эры? В конце концов, мы в Силиконовой долине.

Публика засмеялась.

Воин тут же взвился и пришпорил свою дохлую лошадь.

– С такими средствами, как YouTube и MOOC, и прочими инновациями знание стало демократичным, – говорил он, поглядывая на девушку, которая теперь отчаянно искала чьей-то поддержки. – А благодаря такому явлению, как феминизм, женщины освободились от обязательного материнства и тяжелой работы. Жена любого фермера из Канзаса, которая всю жизнь была домохозяйкой и чьи обязанности сводились к сбору урожая, пришиванию пуговиц, взбиванию масла и прочему, теперь может претендовать на нечто больше, может быть не просто чьей-то женушкой, но и добытчиком. Она может смотреть новости о последних изобретениях науки в Интернете или театральные постановки, не покидая комфортного жилища. Она может научиться писать музыку, в конце концов. Может стать автором нового шоу на Бродвее, и для этого ей даже не придется жить в третьем круге ада Данте, коим и является Нью-Йорк.

Лотто ощетинился.

Кто этот выпендрежник и кто дал ему право плевать на тот образ жизни, который выбирают другие? К тому же Ланселоту очень нравилось то место, которое он назвал третьим кругом ада.

– Значит, нам больше не нужно содержать наших жен, верно? – вмешался он. Раздался смех. – Мы, творцы, по своей натуре ужасные Нарциссы. В наших глазах наш образ жизни – это жемчужина в короне человечества. Однако большинство драматургов, которых я знаю, – не полезнее отрубленной рыбьей башки. – Со стороны Зануды донесся одобрительный рев. – В то время как их жены – прелестнейшие создания. Они добрее, щедрее и стоят целого мира. Никто не сумеет окружить нас таким покоем и комфортом, как это умеют делать они. И в этом нет ничего постыдного. Это их выбор, и он не может быть хуже нашего выбора провести жизнь в бесконечном самолюбовании. Жена – главный драматург любого брака, ее работа необходима, даже если ее взнос не всегда должным образом оценивается мужем. Это очень почетная роль. Например, моя жена, Матильда, ушла с работы много лет назад, чтобы моя карьера продвигалась более успешно и спокойно. Ей нравится готовить и убирать, править мои работы – все эти вещи приносят ей удовольствие. Ну и какому идиоту с куриными мозгами придет в голову сказать, что она менее ценна только потому, что не приносит в семью деньги?