Судьбы и фурии - Грофф Лорен - Страница 36

Она подперла бумажную щечку рукой.

– Понимаю. Но, голубчик, очень вредно так много работать. Нужно хотя бы иногда выбираться на воздух.

В ГЛАВНОМ ОФИСЕ ему передали записку от Матильды, такую болезненно-короткую и сухую, что Лотто с падающим сердцем поспешил в прачечную, чтобы позвонить домой.

– Эм, – сказал он, как только она сняла трубку. – Эм, прости. Я знаю, я совершенно потерял связь с миром из-за этого проекта. Он отнимает просто все время…

– Целую неделю от тебя не было ни слуху ни духу, любовь моя, – перебила его Матильда. – Ни звонка. Ты просто забыл обо мне.

– Нет! – воскликнул он. – Конечно же нет! Я просто… я так страшно увлечен.

– Увлечен, – медленно повторила она. – Ты чем-то страшно увлечен, вот только позволь спросить – чем?

– Прости меня, – сказал Лотто.

Она вздохнула.

– Завтра День благодарения.

– Ох…

– Мы планировали, что к этому времени ты уже вернешься и мы сможем позвать гостей. Первый прием за городом. Я собиралась заехать за тобой завтра в восемь. Рейчел и Элизабетт планировали приехать. Будут близнецы. Салли собиралась прилететь. Чолли и Даника. Сэм с тройняшками, но без Фионы – ты слышал, они развелись? Как гром среди ясного неба. Тебе стоит ему позвонить. Он скучает по тебе. И вообще… я сделала пироги.

Повисла тишина со странным привкусом обвинения и немого вопроса.

В конце концов Лотто сказал:

– Я уверен, что хотя бы один раз все мои близкие могли бы отпраздновать День благодарения и без меня. Я отблагодарю вас всех своей работой. Также я смогу купить вам столько тофурку[22], что хватит его на века и археологи найдут его среди ваших останков.

– Как грубо. И грустно, – сказала она.

– Прости, я не хотел грубить. И мне не кажется это грустным. После этого лета, Эм, я охренительно рад наконец-то вернуться к работе.

– Охренительно, – проговорила она. – Не думала, что в Нью-Гэмпшире используют такие выражения.

– Лео, – коротко отозвался он.

– Лео, – повторила она. – Лео. Лео. Лео. Лео. Слушай, я могу отменить все и приехать к тебе, найти какой-нибудь небольшой мотель. Будем есть пирожки, смотреть дурацкие фильмы. Заниматься сексом.

Повисла долгая пауза.

– Похоже, ответ «нет»… – проговорила она.

Лотто вздохнул:

– Можешь ненавидеть меня, Матильда, но да – ответ «нет». Это моя работа.

Она красноречиво промолчала.

– Пожалуй, сейчас не самое лучшее время, чтобы опять начинать все это, – сказал он.

– Да, пожалуй.

– Лео и мне разрешили занимать Резиденцию на две недели дольше договоренного. Я вернусь как раз перед Рождеством. Обещаю.

– Отлично, – сказала она и повесила трубку.

Лотто пытался перезвонить снова и снова, но на третий раз смирился, что она не ответит.

НЕ ТО, ЧТОБЫ ОН БЫСТРО ЗАБЫЛ о размолвке с Матильдой, она все еще болезненно отзывалась в нем, когда он вышел на улицу, но вдруг выглянуло солнце, снег и лед заискрились, так что на секунду ему показалось, будто весь мир высечен из мрамора, слюды и других минералов, столь чистых и прекрасных, что он тут же мысленно вернулся в пещеру Го. Теперь все, что он видел или слышал, так или иначе связывалось с ней. Две ночи назад, после ужина, когда пришло время делиться работой, они посмотрели творение видеохудожника: покадровую, нарисованную от руки историю деревушки, которая вначале строится, затем оседает пеплом после пожара и снова восстанавливается. Она показалась им очень подходящей для их собственного проекта. Более того – просто необходимой. Как в случае с кукольником, работающим с жалким куском тряпицы, но способным одухотворить кусок яркого шелка, все оказались под огромным впечатлением от «Антиго-Над».

Лотто не забыл свою жену, нет, в его сознании она существовала всегда, ритмом пульсировала в его жилах. Он в любой момент мог с легкостью сказать, чем она занимается.

[Сейчас, например, взбивает яйца для омлета, а сейчас пробирается сквозь поля к пруду, где можно свободно покурить, что она всегда делала в моменты жуткого раздражения.]

Проблема была в том, что само сознание Лотто перевернулось с ног на голову, а все, что он знал и чем был, вывернулось наизнанку… и взорвалось к чертовой матери.

Лотто проснулся и взглянул на Лео, сидящего позади него на постели. Последние лучи догорающего дня освещали его тонкую, почти прозрачную кожу, падали сквозь длинные ресницы. Огромная рука мальчика покоилась у Лотто на плече. Ланселот сонно моргнул, улыбнулся, а затем в порыве чего-то необъяснимого, идущего из самой глубине его по-собачьи преданного сердца, отчаянно захотел прижаться к ней щекой.

И так и сделал.

Лео покраснел. Его рука дрогнула и пропала.

Лотто потянулся, вытянув руки и ноги, а затем сел. В комнате потрескивало мягкое голубоватое электричество.

– Я готов, – проговорил Лео. – Но сначала я хочу написать арию Го. Любовную арию. Пока что просто музыку. Она задаст тон всему остальному. Если ты не против, я исчезну на несколько дней.

– Не исчезай, – попросил Лотто, ощутив внезапную тяжесть. – Я же могу просто посидеть в стороне, пока ты трудишься? Поработаю еще немного с зарисовками. Проверю язык и грамматику в репликах. Я ни секунды не буду тебе мешать. Ты меня даже не заметишь.

– Да ладно, как будто ты можешь молчать хотя бы час. – Лео встал и подошел к окну, а затем обернулся к Ланселоту. Тот уже окончательно проснулся и теперь наблюдал за ним. – Нам будет лучше на время расстаться, – сказал Лео. – По крайней мере для меня. Я буду знать, что ты где-то рядом, но все равно не смогу увидеть тебя. Это положительно скажется на… музыке.

Ланселот взглянул на него с любопытством.

Лео казался зыбким на фоне окна, обрамленный темной рамой мрачного, сурового леса.

– Лео, мне без тебя будет очень одиноко.

Лео обернулся и бросил на Ланселота короткий взгляд, прежде чем выйти за дверь и на дорогу, ведущую через лес. Лотто накинул на плечи плед и вышел вслед за ним на крыльцо.

Вскоре Лео исчез из виду.

Позже Лотто отправился на ужин в главное здание. Однако сегодня свет горел только на кухне, из восьми художников, по-прежнему находящихся в резиденции, большинство предпочли общество семьи и друзей в теплых уютных домах, где их любили, кормили, касались их плеч и лиц.

Там, где их любили.

Лотто же выбрал одиночество. Если бы он знал, что Лео захочет уединения, то вел бы себя иначе. А теперь его грызло давно забытое чувство, что его покинули.

Он разогрел тарелку, нагруженную тофу, пюре и зелеными бобами. За ужином к нему присоединился только глуховатый, дурно пахнущий композитор с измазанной слюнями белой бородой, как у Уолта Уитмена.

Глаза у него были в розовых прожилках, и он неотрывно пялился на Лотто, как озлобленный козел, то и дело издавая странное ворчание. Лотто так отчаялся, что попытался завести с ним беседу, но она выходила ужасно односторонней.

– Клюквенного соуса? – предложил он, подвигая свою тарелку к ворчуну.

– Вы не говорите? Лучшие деньки позади, а? Должно быть, остались в отеле «Ритц» на День благодарения в каком-нибудь 1932 году? И с кем же вы его провели?

Хмыканье.

– Правда? Великолепно. Говорите, члены королевской семьи?

Еще одно хмыканье.

– Что, вы говорите, сделали с принцессой Маргарет во время Второй мировой? Старик, я и не думал, что тогда уже знали о таких вещах.

Хмык-хмык-хмык.

На десерт был тыквенный пирог.

Мямля-пирожуй.

Они разделили его пополам. Лотто ел так жадно, словно хотел заполнить им разросшуюся внутри пустоту. Композитор старался не отставать от него ни на укус, словно они участвовали в какой-то жуткой гонке во имя справедливости. Ланселот откусил от пирога особенно большой кусок и уставился на композитора, ожидая, что тот сделает. Бедняга выглядел, как змея с крысой в пасти.

Лотто с трудом проглотил и сказал:

– Ты нравишься мне, Уолт Уитмен.