Арабская принцесса - Валько Таня - Страница 96

– Ты прав, сынок! – глава рода тяжело вздыхает и садится в кресло. – Что эта девочка кому плохого сделала? Я смотрел этот ролик. Ничего в нем такого не было, а что женщины хотят водить машины, то… и правы. Не вижу в этом ничего безнравственного, это бы нас, мужчин, только выручало.

Собравшиеся согласно кивают, а женщины смотрят на седого старца с обожанием.

– Могут прицепиться к чему-нибудь другому, – Фахад знает, что происходит, но чувствует себя виноватым в том, что подбил женщин поместить фильм в Интернете.

– А к чему? – хмурится старичок.

– Публично осуждала фатву, провозглашенную святым, неприкасаемым имамом, касающуюся запрета на вождение автомобилей женщинами. Его назвала шовинистом, а изданный декрет – анафемой. Если захотят, то могут ее даже обвинить в выступлении против религиозного вождя, тем самым мусульманского закона, а отсюда уже рукой подать до осуждения и критики ислама и идолопоклонства.

– Нет! Это невозможно! Это вообще чушь! Что ты говоришь?! – в такое никто не хочет верить.

Дядя решает не вдаваться в бесплодную дискуссию и не строить предположения.

– Так или иначе, нужно наших родственников как можно быстрее вытягивать из тюрьмы. Хамид, сынок, – обращается он к своему любимцу и ближайшему коллеге. – Найди мне в этом аппарате Мохамеда ибн Файсала. Давай, парень, звони!

После пятнадцатиминутного телефонного разговора старичок начинает раздавать поручения.

– Девушки! Слушайте! Отправляйтесь наверх и попробуйте найти все возможные документы Рахмана и брачный контракт. Нет ничего более внимательного, чем женский глаз, – смеется он. – На вас наша надежда.

Женщины безропотно встают и направляются на второй этаж.

– Что ж, с Рахманом как мужчиной не будет хлопот. Думаю, что уже сегодня он будет ужинать дома, но Исра… – у Хамида полно плохих мыслей. – Никто из нас ее не вытянет. Нет выхода, мы должны ждать ее отца.

Марыся задерживается на выходе: именно в это время ей приходит в голову гениальная мысль.

– Послушайте! Если из нашей невинной поездки по городу мы сделали международное событие, то сейчас должны придерживаться того, что делом интересуется весь мир.

– Нужно бить на масс-медиа! – Маха просто хлопает в ладоши. – У меня есть знакомый в CNN, уже звоню.

– А я в ВВС. Он, правда, живет в Джидде, но мы можем купить ему билет в бизнес-класс, только бы он приехал в Эр-Рияд, – подключается Фатима.

– Может, еще Аль-Джазира. В конце концов, это свободный телевизионный арабский канал, который смотрят в целом мире, – дядя, несмотря на преклонный возраст, соображает быстро и прекрасно ориентируется также во всех современных средствах массовой информации.

Марыся и не надеялась, что спровоцирует такую лавину инициатив.

– Я подумала о знакомой юристке, которая давно занимается защитой прав женщин и детей.

– Кто это?

– Муна Юнис.

– Та, что защищала нашу десятилетнюю девочку, выданную замуж за сладострастного старика-извращенца?! – две феминистки просто подскакивают от возмущения.

– Та самая. Она могла бы связать нас с Amnesty Internation[98].

– Гениальная мысль! Самая лучшая! Звони ей, женщина! Сейчас же! – даже надутый Хамид теперь смотрит на жену с благодарностью.

– Послушайте, ее визитка у меня дома, я уже лечу, – решает Марыся, срываясь на бег.

– А мы – наверх за документами, – две оставшиеся женщины направляются к лестнице.

– Я просмотрю авиалинии из Дубая в Эр-Рияд и точно узнаю, в котором часу Мохаммед приземлится. – Хамид рыщет в Интернете. – Я заберу его из аэропорта.

Дядя садится удобнее в кресле и, сжимая в руке ручку трости, жестко смотрит перед собой.

– Двигайтесь, мои дети! За работу! Не дадим никому обидеть нашу семью! Руки прочь от моей семьи! – шипит он сквозь стиснутые зубы.

Через семь дней не имеющую никакой связи с внешним миром Исру вытягивают из камеры на расправу. Согнувшись из-за высокой температуры и страшной боли в гниющей, инфицированной ране на животе, она плетется за толстой охранницей на подгибающихся ногах. На ней по– прежнему грязная, смердящая чадра. «Наверняка во время процесса уже будет мой отец, – радуется она, не в состоянии дождаться встречи с любимым папочкой. – Ведь не могут же они вынести приговор женщине, если нет ее махрама!» В этом девушка убеждена. «А если его не будет? – все же опасается она. – Почему он меня еще не посетил? Почему я по-прежнему тут? При связях моей семьи это просто странно. Это однозначно свидетельствует о том, что неизвестно, в чем меня обвиняют. Они могут это сделать показательно, чтобы запугать других женщин, чтоб тем не повадно было сопротивляться мужчинам и нарушать запреты», – приходит она к страшному выводу и все больше дрожит. По ее спине пробегает дрожь. Она сжимает губы, стараясь сдержать плач, но не выдерживает и тихонько всхлипывает. Она с трудом сглатывает и вытирает нос в покрывало, плотно заслоняющее ее опухшее и побледневшее лицо. Несчастная едва тащится, тихо волоча босые ноги по прохладному полу. Она хотела бы отсюда бежать, но некуда.

Через пару минут женщины останавливаются перед дверью. Узницу впихивают в комнату, в которой находится стол с тремя стульями с одной стороны и табуретом напротив. Охранница показывает на стульчик и выходит. Исра с ужасом осматривается. После минуты, которая длилась вечность, через боковую дверь входят трое мужчин, одетых в традиционную официальную одежду – черные пелерины, обшитые золотой каймой. Среди них нет отца задержанной. Исра в панике. «Где мой отец?» – сердце у нее выскакивает из груди.

– Ты нарушила закон шариата, значит, выступила против ислама, – сразу сообщает один из трех судий, сидящих за длинным струганым столом.

– Нет… – пытается защищаться Исра, слыша самые тяжелые в этой стране обвинения в свой адрес.

– Ты критиковала в своем рассказе действия имамов, святых людей, которые несут слово Аллаха, переданное нам через пророка Мухаммеда, который почитает фатву, говорящую о запрете вождения автомобиля женщинами! – выкрикивает следующий.

– Ты осмелилась высказаться плохо о саудовских мужчинах, которые соль этой земли и опекают вас, слабых и грешных. И хвала им за это!

Молодой законник с обтрепанной длинной бородой высказывается о мужчинах в третьем лице и поет дифирамбы в их честь, тем самым щекочет свою гордость и тщеславие.

– Ты не только запятнала нашу мусульманскую святую и единственно истинную веру, но и в довершение всего плохого подбивала других, невинных овечек. Ты мятежница!

– Кроме того, тебя нашли в доме твоего отца с чужим мужчиной! – молодой судья, наверное, представитель от охраны веры и чистоты, с возмущением просто вырывает клочья из своей и так уже растрепанной бородки.

– Это мой муж, – тихо шепчет в испуге молодая женщина. – У нас брачный контракт, – добавляет она слабым голосом.

В ушах у нее шумит. «Только бы сейчас не потерять сознание! – думает она. – А то заволокут меня неизвестно куда и сделают, что захотят. – Сердце бьет, как молотом. – А может, сразу на площадь Справедливости?» – думает она, тяжело дыша.

Невольно у нее из глаза вытекает слеза.

– Где этот контракт? Покажи нам его! – снова атакует мутавва.

– А откуда мне его взять?! Из рукава? – тихонько хихикает Исра, потому что нервы у нее сдают, когда до нее доходит парадокс ситуации.

– Ты еще смеешь оскорблять суд?! – мужчина наклоняется вперед, желая буквально испепелить обвиняемую бешеным, полным презрения взглядом.

– Вы не позволили мне позвонить своему махраму! – обвиняет она громко.

Исра поняла, что поздно уже чего-то бояться. Если сунниты-судьи оставят обвинение в силе, то и так ее ждет наивысшая мера наказания, то есть смерть.

– Где мой отец, мой махрам?! – кричит она. – Каждый задержанный во всем мире имеет право на один звонок! Почему мне в этом отказали?!

– Потому что ты не имеешь на это права, – спокойно информирует ее самый старший, который до сих пор не произносил ни слова. – У тебя нет никаких прав, грешница!