Охотники на троллей - дель Торо Гильермо - Страница 16

– И о чем разговор? Кино посмотрел?

Я машинально кивнул.

– У меня мало возможностей смотреть кино. Что я могу сказать? Моя жизнь – это зубы. Тобиас присоединится к тебе через пару минут. Нужно только немножечко закрепить, – он бросил рентгеновские снимки на стол, заглянул в открытый рот Таба, кивнул самому себе и снова вышел.

Я тут же вернулся к Табу.

– Таб. Таб. Что я скажу папе? Я не могу ему рассказать, ведь так? Он свихнется. Прикует меня цепями. Мы должны что-то сделать. Мы с тобой. Может, устроим ловушку. Ох, Таб, они сказали, что вернутся. Сегодня ночью. Сегодня! У нас нет времени…

– Для ухода за зубами всегда найдется время, – заявил Пападопулос, снова вплывая в кабинет.

В руках он держал поднос с самыми жуткими медицинскими инструментами, что мне доводилось видеть: уродливые крюки, такие острые, что сияли, скальпель с пластиковой ручкой, штуковина, похожая на щипцы, только гораздо острее, и тонкий ротационный нож. Все инструменты – из сверкающего серебристого металла. Я бы счел их изумительными, если бы они не предназначались для единственной цели – мучить Таба.

Пападопулос склонился над инструментами, шевеля пальцами.

– Тобиас для меня – настоящий вызов. Эти инструменты я изобрел в собственной лаборатории. Выковал и спаял своими руками. Не удивлюсь, если в этом году получу приглашение на конференцию общества стоматологов в Анахайме. Ну, может, капельку удивлюсь.

Пападопулос взял зажим и наклонился к Табу с видом человека, рассматривающего сочную индейку и решающего, где отрезать первый кусок.

– Ах да, – промурлыкал он. От зажатых в тиски зубов послышался визг и стук. Спина дантиста заслоняла обзор, и невозможно было точно определить способ атаки, хотя я заметил, как задергались руки Таба. Пападопулос продолжал, ни о чем не беспокоясь: – Ага. Да. Да. Вот, вот!

Через пять невыносимых минут безумный ученый выпрямился и гордо выдохнул. Он ослабил зажим, растягивающий рот Таба в четырех направлениях, и начал стягивать резиновые перчатки.

– Сполосни и выплюни. Увидимся на следующей неделе.

Проходя мимо, Пападопулос встретился со мной взглядом. Скорее всего, его внимание привлек мой разинутый рот. Он нахмурился и изучил неровные ряды зубов.

– Хмм-хмм. Я мог бы тут кое-что исправить. Запишись на прием. Я изменю твою жизнь, сынок.

Он подмигнул. Я поежился. Он шагнул в дверь с карточкой следующей жертвы. Задержался в коридоре, принюхиваясь. Нахмурился и принюхался еще раз. Потом нажал на стене кнопку громкой связи.

– Бетти, я определенно чувствую запах канализации. Не могла бы ты срочно вызвать слесаря?

Когда он ушел, в воздухе закружились несколько курчавых волосков. Я вцепился в подлокотник стоматологического кресла.

– Это не шутка, Таб! Я в беде. Мы все в беде, весь город, весь мир! Ты и понятия не имеешь. Не имеешь представления, с чем мы имеем дело. Там целый мир…

Таб поднял палец. Он сел прямо, осторожно поднял бумажный стаканчик с водой, элегантно глотнул, покатал воду между щеками и выплюнул в лоток. Он повторил эти действия с тщательным усердием: глотнуть, прополоскать, сплюнуть. Потом поднес ко рту кончик своего бумажного слюнявчика и вытер рот начисто, а затем снова откинулся в кресле. Таб вздохнул и повернулся ко мне. Когда он раздвинул губы, чтобы заговорить, я покосился на сияющий новым металлом рот.

– Ты сбрендил?!

Таб плечом открыл дверь. Вязаная кошка над глазком зазвонила хвостом-колокольчиком.

– Бабушка! Я дома!

Где-то около пятнадцати или двадцати кошек, живых, разом ринулись на приступ, прыгнув в воздух. Я, как всегда, уклонился от их слишком рьяных когтей и отчаянного мяуканья. Табу, однако, удалось искусно миновать кошачьих без какого-либо ущерба и даже не взглянув на них. Они раздраженно зашипели и попрыгали на диван из искусственной кожи и кофейный столик, на который никто бы не осмелился поставить кофе. Вся комната была заставлена классическими американскими побрякушками: распятый бог в рамке, благословляющий этот дом, полки с керамическими кошечками-ангелочками, бесчисленные безделушки из ивовой лозы и стекла. И ни к одной из них ни при каких обстоятельствах не стоило прикасаться, учитывая тонкий слой кошачьей шерсти в сочетании с запахом кошачьей мочи.

– Таб, – напирал я. – Что будем делать?

– Делать? Мы? Ну, я собираюсь запереться в своей комнате, пока не найду какой-нибудь способ спрятать этот ужас на зубах. Думаю, бабушка что-нибудь придумает, может, просто зашьет мне губы. Оставит дырочку для соломинки. Буду жить на жидкой пище. Иначе девчонки не приблизятся ко мне и на три метра. Эти штуковины на зубах выглядят как пули. Пули, Джим. Девчонки ненавидят пули!

– Тобиас, ты снял обувь? – послышался голос из кухни.

– Да, бабушка, – прокричал Таб.

Двумя выверенными движениями оба ботинка полетели в коридор. Я наклонился, чтобы развязать свои. Как я это ненавидел. В доме Дершовицев обязательно приходилось снимать обувь, просто кошмар, учитывая, что ворсистый ковер утопал в клочках шерсти. А может, и в фекалиях.

– Эй, – сказал Таб. – Собираешься рэп сочинять?

– Что?

Он сверкнул скобками.

– Цацки на меня не производят впечатления, Джей-рэпер.

Я поглядел на свою грудь. Пока я трудился над вторым ботинком, из-под рубашки выскользнул медальон.

Я сжал его в кулаке.

– Да! Смотри! Это доказательство, вот оно! Его дал мне один из них.

– Который? Кинг-Конг? Волшебный осьминог? Мистер Робот?

– Мистер Робот, – я раздраженно покачал головой. – Тебе придется меня выслушать!

Таб двинулся на кухню, я пошел следом, не обращая внимание на кошачьи сюрпризы под ногами.

Бабушка Дершовиц была низенькой сгорбленной женщиной в толстых очках, висящих на цепочке, и седыми волосами, окрашенными в неубедительный бордовый цвет. Я никогда не видел ее без оборчатого фартука в горошек, и этот день не стал исключением. Она пекла печенье, как и всегда, миску за миской, так что Таб пожирал его просто для того, чтобы очистить стол для следующей партии. Таб потянулся за кусочком теста, и бабушка шлепнула его по руке.

– Глисты заведутся.

– Это же бред, бабушка.

– Если хочешь помочь, помой вон те тарелки.

Таб пожал плечами, оглянувшись на меня.

– Я мыл в прошлый раз, – сказал он и схватил кухонное полотенце. Я закатил глаза и занял привычное положение.

– Ох, Джим Старджес! – воскликнула бабушка. – Проходи-проходи. Печенья хватит на всех.

– Спасибо, миссис Дершовиц.

– Так приятно, когда в доме есть мужчина.

– Бабушка! – Таб поднял руки, не веря своим ушам. – Что за бред? Я же мужчина.

– Да, но Джим старше.

– На три недели, бабушка!

Ну что сказать – такое уже случалось раньше. Я погрузил руки в мыльную воду. Одной рукой вытащил грязный мерный стакан. Другой – маленькую голову с торчащими ушами и клыками. Она зашипела, и я чуть не заорал.

– В раковине, Таб?

Кошка выпрыгнула из воды и приземлилась на рабочем столе рядом со мной, отряхиваясь от мыльной воды. Это была Кошка № 23. Таб уже давно бросил попытки запомнить имена всех пятидесяти или около того кошек, которые приходили и уходили, и ввел модернизированную номерную систему. Где-то в его комнате хранился ценный ламинированный лист со списком настоящих имен на крайний случай, но этот список давно уже не попадался на глаза.

– Кошки вроде не должны прятаться в раковине, – сказал я. – Они же ненавидят воду.

Таб пожал плечами.

– Одна из миллиона любит. А у нас их миллион.

Он ногой прогнал Кошку № 37, свернувшуюся клубочком в сушилке для посуды.

Я выловил из слива губку и начал оттирать мерный стакан.

– Если ты мне не поможешь, придется рассказать папе.

Таб взглянул на бабушку, которая смотрела в противоположную сторону. Незаметно, как тайный агент, Таб скользнул на цыпочках по линолеуму, протянул руку к бабушкиному уху и стянул слуховой аппарат. Он облегченно вздохнул и с раздражающей медлительностью вернулся к раковине.