Квадратный корень из лета - Хэпгуд Гарриет - Страница 4

Но на парте по-прежнему зиял прямоугольник черно-белой телевизионной «каши».

Он не увеличивался, не менялся и не двигался. Сгорбившись на стуле, я смотрела в него как зачарованная, унесшись в воспоминаниях на пять лет назад, где присутствовал мальчик.

Чердак.

И первый поцелуй, которого не было.

– Пи-пи-пи, – подзуживал Томас из угла чердака. – Трусиха! В запястьях даже артерий нет.

– Угу. – Я не отрывалась от анатомического атласа. Как и весь товар в книжном магазине Грея, атлас был подержанный, с изрисованными иллюстрациями.

Томас не прав, в запястьях еще как есть артерии, но я уже решилась на клятву на крови. Я только хочу сперва полистать атлас, особенно страницы с мужской анатомией. Я перевернула атлас набок и наклонила голову. Как это вообще может…

– А чем ты занимаешься? – Томас заглянул мне через плечо.

Я громко захлопнула атлас.

– Ничем. Ты прав, артерий нет, – солгала я, покраснев. – Чего сидим, кого ждем?

– Давай руку, – сказал он, помахивая ножиком. – Упс!

Нож взлетел в воздух. Когда Томас повернулся, чтобы его поймать, нож упал на кипу книг.

– Дети, вы что там делаете? – загремел Грей с первого этажа.

Я закричала в люк:

– Ничего! Томас книги на полки расставляет. Мы решили воспользоваться экстравагантной новой системой под названием «ал-фа-вит»!

Снизу донеслось приглушенное ругательство и оглушительный раскат хохота. Я обернулась. Томас уже поднял нож и увлеченно вырезал на книжном шкафу наши инициалы. Завтра Томаса здесь не будет. Мы никогда друг друга не увидим. На какой еще дурацкой планете такое возможно?

До того, о чем я думала несколько недель, осталось меньше четырех часов.

– Томас, тебя никто никогда не поцелует, – заявила я. Он посмотрел на меня, по-совиному моргая за толстыми стеклами очков. – И меня тоже.

– Ладно, – сказал он и шумно вздохнул. – Приступим, что ли.

Мы встали, что оказалось нелегко, – за лето я вытянулась на целую милю. Чердак был низкий, мне пришлось пригнуться, и все равно я была гораздо выше Томаса. Он вскарабкался на груду книг, чтобы наши губы оказались на одной высоте, и наклонился вперед. Я втянула арахисовое масло, застрявшее на брекетах. И-и раз…

– Ай!

Лбом Томас заехал мне в подбородок – книжная груда под ним разъехалась. Мы замахали руками, хватаясь друг за друга, и грохнулись на стеллажи. Мы еще не успели подняться на ноги, когда вошел гневный Грей и согнал нас вниз, а оттуда – в сад. Его руки так и летали в воздухе, как большие волосатые бабочки.

– Там дождь, – попробовала заканючить я. Мы живем на побережье, промокать мне не в новинку, но хотелось услышать, чем ответит Грей.

– А ты двенадцатилетняя девчонка, а не Злая Ведьма Запада, – прогудел он и захлопнул дверь. Я хихикнула.

На крыльце мы в нерешительности остановились. Воздух был пропитан влагой. Томас взглянул на меня – очки перемазаны, волосы закурчавились от влажности, – сжал руку в кулак и выставил мизинец.

Салют, условный знак, обещание.

– К тебе? – спросил он. Я не знала, что он имеет в виду – уединиться в моей комнате для поцелуя или клятвы на крови. Или сразу и то, и другое.

– Не знаю, как я буду жить без тебя, – сказала я.

– Я тоже, – отозвался он.

Я протянула руку. Наши пальцы переплелись, и мы спрыгнули с крыльца под дождь.

Слегка запачканный краской палец постучал по парте передо мной, где неожиданно снова появилась тетрадь. Я заморгала и подняла глаза.

– Ты что делаешь? – У парты стояла Соф.

На фоне окна я видела только ее силуэт – спирально скрученные волосы, треугольное платьице, ножки-палочки – в светящемся ореоле. Ангел мести, слетевший спасти меня из заточения.

Со сна я ничего не понимала. Весь год мы с Соф разве что кивали друг другу в коридоре, однако вот она сидит, пристроив портфель на пол, а задницу – на стул рядом со мной.

Проморгавшись от солнца, я снова заморгала при виде курчавых волос, закрученных вавилонской башней, яркой помады и очков со стразами. С тех пор, как я перестала ее замечать, моя бывшая лучшая подруга успела сделать из себя звезду мюзикла пятидесятых.

– Привет, – прошептала я, не уверенная, что можно разговаривать. Не только из-за наказания: мы ведь уже не дружим, как прежде.

Соф подалась ко мне и заглянула в тетрадь.

– Хм. – Она постучала пальцем по каракулям, которые я выводила на именах Джейсона и Томаса, пока их стало невозможно разобрать. Должно быть, этим и объясняется мой сон. – В тебе что, снова проснулась страсть к рисованию?

Колкость была не случайной: в девятом классе Соф выбрала изобразительное искусство, географию и немецкий. Я последовала ее примеру, не настаивая на собственном выборе, чтобы не усложнять. Я не стала говорить, что у меня другие планы: все равно в одиннадцатый класс мы пойдем в другой школе. Легче было подождать, пока Соф заметит, что меня нет за соседним мольбертом.

– Тест по физике, – отозвалась я.

– За что тебя сюда заточили? – с хрипотцой в голосе спросила она. Для Белой Ведьмы дробь тигрового бальзама дробь суперхиппи Соф хрипела так, будто ест сигареты на завтрак.

– Замечталась. – Я повертела ручкой. – А тебя?

– Ни за что, – отозвалась она. – Пришла тебя вызволять.

Оглянувшись на часы, я заметила, что учитель уже ушел, и класс опустел. Срок наказания закончился час назад. Надо же, а по ощущениям, я проспала всего ничего.

– В пять запирают ангар с велосипедами, – Соф встала, играя ремнем своего портфельчика. – Хочешь, поедем на автобусе.

– Ладно, – рассеянно сказала я, глядя на тетрадь. Обычная, бумажная. Я сунула ее на дно рюкзака, будто во всем виновата только тетрадь.

Неужели я на самом деле спала целый час? Я вспомнила субботу – полдня пропали зря, пока я не оказалась под яблоней.

Может, я все-таки схожу с ума? Я отогнала эту мысль как можно дальше.

Соф ждала меня у двери. Молчание, ехавшее с нами до самого дома, было таким тяжелым, что заслуживало отдельного билета.

Понедельник, 5 июля (вечер)

Schere. Stein. Papier[5].

После обеда битых двадцать минут мы стояли под дверью Грея, играя в камень-ножницы-бумагу. Обед, один из трех вариантов в моем не слишком большом репертуаре, был съеден в молчаливом недоверии: папа предложил нам с Недом разобраться в комнате деда.

– Ты иди, – сказал Нед. Камень тупит ножницы.

– Сам иди, – отозвалась я. Бумага камень завернет.

– Может, договоримся фифти-фифти?

Я заходила в комнату деда один раз за весь год, сразу после похорон. Нед уезжал в Лондон, в колледж искусств, папа едва держался и безвылазно сидел в «Книжном амбаре», притворяясь, что все в порядке, поэтому к Грею вошла я. Не глядя по сторонам, я развернула мусорный мешок и сгребла туда дезодоранты, пивные бутылки, грязные тарелки и полупрочитанные газеты (дедовская философия уборки – Hic sunt dracones[6]).

Затем я пошла по дому, собирая вещи, видеть которые было невыносимо: огромную оранжевую утятницу, приносящего удачу японского кота, любимый клетчатый плед Грея, неровную глиняную пепельницу, которую вылепила я, десяток маленьких будд, расставленных по полкам, – и унесла все это в сарай. Папа либо не заметил, либо нарочно ничего не сказал, даже когда я передвинула мебель, чтобы закрыть зарубки цветными карандашами, отмечавшие рост мамы, Неда, меня и иногда даже Томаса.

После этого я закрыла дверь в комнату Грея, и с тех пор туда не входили.

Бумага камень завернет. Я выиграла.