Красный ошейник - Руфен Жан-Кристоф - Страница 11

– Старший сержант Габар, – хрипло возвестил жандарм, вытягиваясь по стойке смирно.

Краснолицый, коренастый, с выпирающим пузом, сержант выглядел типичным селянином. Похоже, уроженец этих мест, случайно затесавшийся в конно-полицейскую стражу. Это решение, вероятно, было основано на столь же реалистичном расчете, как и у крестьянина, который, с учетом цен на рынке, решает засеять поле люцерной, а не овсом. Насколько Лантье понял из беседы с другим служащим жандармерии, личный состав здесь ограничивался двумя персонами, и, стало быть, Габар совершил восхождение по служебной лестнице, буквально не сходя с места.

– Господин следователь, я только вернулся с похорон, это тридцать километров отсюда. Сожалею, что не мог оказать помощь в вашем расследовании.

Судя по всему, жандарм не воевал: он трепетал перед офицером и не усвоил того надменно-иронического тона, с которым фронтовики произносили все эти «слушаюсь-повинуюсь».

– Вольно, шеф. Все в порядке, благодарю вас. Есть минутка?

– Я в вашем распоряжении, господин следователь!

– В таком случае проводите меня до площади Этьена Доле, вроде бы именно так называется такой маленький скверик, ну там, где можно присесть под деревьями.

Они молча двинулись в указанном направлении. Жандарм слегка прихрамывал. Скорее всего, из-за подагры, а не из-за раны, полученной на войне. Дойдя до площади, они уселись за столик с эмалированной столешницей. Габар опустил каскетку на колени, нервно теребя лаковый козырек. Официант принял у них заказ и принес два бокала пива.

Лиловые сумерки понемногу окутывали улицы, хотя небо, по которому тянулись розовые облака, все еще было светлым. В воздухе пахло свежестью, на стенах домов проступила влага дождливых месяцев. Но стулья и почва оставались теплыми, что в этот вечерний час доставляло несказанное наслаждение, преходящее, но тем более ценное.

– Я каждый день бывал в тюрьме. С допросом подследственного практически закончено.

Жандарм воспринял это заявление как упрек.

– Простите меня, – сказал он.

Но Лантье заверил жандарма в том, что его отсутствие не причинило ни малейшего ущерба.

– Вы знали этого Морлака прежде, до происшествия? – спросил он.

– Шапочно, как и все остальные. – И Габар с хитрым видом добавил: – Странный тип.

– Почему странный?

– Не знаю, как объяснить, господин следователь. Этот парень здесь редко показывался. У него не было ни друзей, ни семьи. Когда он вернулся с фронта, мэр устроил праздник для ветеранов. Он явился и весь вечер пил, забившись в угол, а потом ушел, ни с кем не простившись. Секретарь мэрии уверял, что Морлак стибрил серебряные столовые приборы. Мы не решились обыскать его. В конце концов отказались от этой мысли, учитывая его фронтовые заслуги. Но он это сделал почти в открытую, будто нарывался на скандал.

– Вы знакомы с Валентиной, матерью его сына?

– А, вам и это уже известно.

Габар слегка расслабился. Он допил пиво, и следователь знаком велел официанту принести еще бокал.

– Ну, тут совсем другое дело. Это было у нас на глазах.

– Мне казалось, что в городе она не показывается. Я сходил к ней. Она живет практически на краю леса.

– Да, она-то никуда не выходит, но есть люди, которые ее навещают.

– Что за люди?

Жандарм наклонился к Лантье и с подозрением огляделся вокруг.

– Рабочие, – глухо выдавил он. – Разные беглецы. Она считает, что об этом никто не знает. Но это мы нарочно, чтобы их не спугнуть. На самом деле мы следим за ними, и когда они оттуда уходят, мы их хватаем.

Он хитро усмехнулся с видом браконьера, рассказывающего, где расставлены капканы.

– Вы знаете ее семью? – спросил жандарм, уверенный в реакции собеседника.

Как и предполагал Габар, Лантье удивился.

– Мне казалось, что у нее никого не осталось. Всех скосила болезнь. Она сама мне сказала об этом.

– Может, они и мертвы, но они жили, – заметил Габар, гордый своим логическим умозаключением.

– Хотелось бы верить. Так что?

– Стало быть, она вам не сказала, кто был ее отец.

– Нет.

– Хвастаться тут нечем. Видите ли, ее отец немецкий еврей, из окружения Розы Люксембург[11], ну, которую убили прошлой зимой в Берлине. Он был членом рабочего Интернационала. Оголтелый агитатор-пацифист. Он был арестован и умер в тюрьме в Анжере. Кажется, он болел туберкулезом.

– А ее мать?

– Она родом из здешних мест. Родители отправили ее в Париж учиться шитью в каком-то крупном модном доме. Там-то она и повстречала этого эмигранта. Она в него втрескалась, и они поженились. А ведь девушка из хорошей семьи, ее родня – торговцы скотом, у них были земли в наших краях. Ей-то досталась малая часть, а основное отошло ее братьям. К счастью для нее, наследство делили уже после смерти ее мужа, а то он бы настоял, чтобы она все продала, а деньги отдала соратникам по борьбе.

После второго бокала пива сержант совершенно раскрепостился. Лантье был удивлен, что он так смекалист и информирован. Он подозревал, что жандарму есть что поведать, но чтобы такое…

– Бедной женщине, – продолжал Габар, – не удалось попользоваться наследством. Отдала Богу душу аккурат после эпидемии, и ее старшая дочка тоже. Осталась эта Валентина, которая, сдается мне, как две капли воды похожа на отца и такая же сумасшедшая, как он.

– Однако с виду не скажешь.

Произнося эти слова, Лантье вдруг вспомнил твердый взгляд девушки и то, как она говорила о войне.

– Она хитрюга. Ее приняла к себе тетка со стороны матери, сущая дикарка, которая поселилась в Богом забытом уголке, подальше от людей. Должно быть, обучила ее всем своим колдовским штучкам.

– Может, вам известно, почему Морлак не вернулся к ней после войны?

Жандарм пожал плечами:

– Разве мы можем догадаться, что творится у таких в голове! Видать, поссорились.

– Она встретила кого-то другого?

– Говорю же вам: у нее там то и дело появляются какие-то люди. Эти революционеры часто используют ее дом как укрытие для тех, у кого проблемы с законом. А насчет того, крутила ли она с кем-то из них шуры-муры, сказать вам ничего не могу.

Уже совсем стемнело. Официант зажег масляные лампы вокруг столиков и два газовых фонаря по сторонам кафе. Лантье посмотрел на часы. Пора было возвращаться в гостиницу, если он надеется получить ужин.

– Сержант, вы не могли бы помочь мне кое в чем?

Габар вдруг вспомнил, кто его собеседник. Он выпрямился и громко отчеканил:

– Да, господин следователь!

– В таком случае постарайтесь узнать, видел ли Морлак своего сына после того, как вернулся.

– Это не так-то просто.

– Я рассчитываю на вас. Если что-то узнаете, приходите ко мне, когда сможете.

Лантье оставил на столике несколько монет и поднялся. Жандарм хотел по-военному отдать честь, но следователь пожал ему руку.

По дороге в гостиницу, когда стихали порывы ветра, Лантье несколько раз казалось, что он слышит собачий лай. Но доносился он слабо и прерывисто.

VI

Валентина не хотела входить. Она стояла у дверей гостиницы. Лантье, который окончательно просыпался лишь после первой чашки кофе, узнал ее издали. Он не был готов к ее визиту, во всяком случае, не назавтра спозаранок. Но она, похоже, думала об этом всю ночь, не сомкнув глаз, и теперь стояла здесь с твердым выражением лица: решение было принято.

– Валентина, добрый день, – сказал Лантье, выходя на крыльцо. – Прошу вас. Давайте выпьем кофе.

Она держала корзину двумя руками, чуть на отлете, покачивая ее. Лантье подумал о ее отце, политагитаторе, на которого она, по мнению Габара, была похожа. Валентина явно принадлежала к породе людей, способных выпалить из ружья по дому, принадлежащему богатеям, но оробеть, если их туда пригласят. В итоге он уговорил ее, и она решилась.

Идя рядом с ней по коридору гостиницы, где на оклеенных обоями стенах висели картины, он понял, отчего она упиралась. Там, у себя, она вполне соответствовала обстановке. Но здесь самодельное платье и башмаки на деревянной подошве делали ее похожей на судомойку.