Тени Шаттенбурга - Луженский Денис - Страница 6

– Что случилось, Дитрих? – спросил Ругер, и парень зарделся: сам городской голова помнит его имя!

– Г-господин б-бургомистр, – запинаясь от волнения, сказал стражник. – Там ить ц-целый поезд в город припожаловали! Сейчас через Нижние ворота проходят! Н-народу – тьма, душ двадцать! Прямиком к вам едут. Мы им – пожалуйте, мол, на Ратушную площадь, там встретят вас как положено, по-благородному, а они: нет, мол. Вот, значит, сюда и наладились. Дядька Фриц… н-ну то есть г-господин десятник, меня сразу сюда, значит, и послали: мол, упреди г-господина бургомистра, чтобы встречал гостей.

– А кто, кто едет-то?

– Один сказал, вроде как барон – императорский посланник, и с ним толпа оружных. Все с мечами, так глазами и зыркают по сторонам. А еще… – Парень доверительно понизил голос: – А еще, г-господин бургомистр, с ними инквизитор, вот как.

– Вот так новость. Посланник! Инквизитор! – Фон Глассбах потер лоб. – Новость.

– Г-господин бургомистр, – кашлянул стражник, – вскорости подъедут уже. А вы…

– Ох ты, – всплеснул руками Ругер, – и в самом деле! Стой пока здесь, подъедут – скажи, спущусь сейчас.

Он как раз успел помыть руки, умыться и облачиться – «да-да, Юрген, поскорее тапперт[17] подай – да не этот, а парчовый! И цепь, конечно же, цепь!» – прежде чем со двора донеслось ржание лошадей, стук копыт и скрип осей возка. Погано, конечно, получилось: гости важные, а их даже встретить толком не сумели! Если б заранее знать, так почетный караул за ворота бы вывели в парадных одеждах. Потом – добро пожаловать на Ратушную площадь: там и ратманы[18], и священники, и вся знать. А тут – вон как вышло… Эх!

На крыльце он показался как раз вовремя, чтобы увидеть, как спешиваются прибывшие. Тут же вылетела Марта, расфуфыренная до невероятия: когда только успела переодеться да набелиться? Словно клещами, вцепилась в локоть: ни дать ни взять любимая супруга.

Просторный двор вмиг стал тесен: люди заполнили его, как подымающееся тесто квашню. Ругер насчитал дюжину вооруженных мужчин в кольчугах и дорожных кафтанах – оруженосцы, телохранители, слуги. И это еще не все – похоже, кто-то и за забором остался. На самом же заборе гроздьями висела шаттенбургская малышня, таращилась на невиданное зрелище.

Бросился в глаза худощавый парнишка в монашеской сутане: это, что ли, инквизитор? Не может быть, шибко молод. Прибывшие тем временем выстроились в две линии, образовав этакий короткий коридор от массивного и приземистого экипажа к крыльцу дома. Ага, вот и главные гости!

– Приветствую вас в Шаттенбурге, – сказал бургомистр, когда к крыльцу подошли два человека, непохожие друг на друга настолько, насколько могут быть несхожи меж собою люди.

Один – рослый, поджарый, в неброском, но явно дорогом тапперте из узорчатой парчи с серебряными колокольцами по подолу, узких парчовых штанах и сафьяновых сапогах. На боку меч, ножны и рукоять которого – как, впрочем, и у всех прибывших – уже охвачены толстым шнуром с восковой печатью: никому не позволено невозбранно обнажать оружие в пределах городских стен. Другой – тучный, с выбритой на макушке тонзурой, под черной уличной мантией – белая сутана с капюшоном, хоть и просторная, но не скрывающая объемистого живота. Белая сутана! И впрямь доминиканец-инквизитор! Пресвятая Богородица!

– Доброго дня и вам, господин бургомистр, – коротко кивнул поджарый. – Посланник его величества барон Ойген фон Ройц…

– … и посланник Святого престола отец Иоахим, – продолжил священник. – Вы воззвали к помощи матери нашей, святой церкви, и она откликнулась, как всегда откликается на просьбы своих добропослушных чад.

Оба высоких гостя протянули городскому главе запечатанные свинцовыми буллами свитки.

– Прошу в дом, – приняв грамоты, Ругер сделал приглашающий жест. – Почту за честь…

Барон и инквизитор переглянулись.

– Пожалуй, мы не станем злоупотреблять вашим гостеприимством, – ровным голосом сказал фон Ройц. – Мы очень устали с дороги и хотели бы поскорее расположиться на отдых. Да и час уже поздний.

– Конечно, дел у нас много, – подхватил инквизитор, – но будет уместнее начать их с рассветом дня нового.

– Что ж… – От растерянности у бургомистра даже дыхание перехватило. – Тогда… тогда я провожу вас к постоялому двору. Конечно же, к лучшему.

– Это было бы очень уместно, – сказал отец Иоахим. В его глазах, как показалось Ругеру фон Глассбаху, он прочел сочувствие. И от этого на душе у шаттенбургского головы стало совсем скверно.

– Ах, право, какая все же радость, что гости устали с дороги! Как удачно, правда, милый? – Марта погладила по плечу вернувшегося супруга. – Ведь у нас и не прибрано, и угощения бы ждать пришлось долго. Они поняли, наверное, что врасплох нас застали, потому и не стали входить. Ах, какие воспитанные люди – сразу видно, не из нашего захолустья!

Ругер хотел было доходчиво объяснить Марте, какая она дура, но только рукой махнул. Воспитанные, как же! Тут каждый, у кого хоть чуть-чуть сала в башке есть, должен понимать – от таких визитов жди только беды.

Но ничего, может, вкусив шаттенбургского гостеприимства, гости хоть немного сердцем размякнут. Чтобы определить прибывших на постой, фон Глассбах первым делом лично отправился в «Кабанчик», лучший городской кабачок, – там тебе и стол, там тебе и комнаты. Кабачок принадлежал Кунрату Хорну, человеку более чем сообразительному. Тот уже знал о приезжих и буквально с порога сообщил Ругеру, что особый ужин скоро будет готов, лучшие вина уже поднимаются из погреба, а подавать угощение будут самые миленькие служанки. Хоть на кого-то положиться можно.

Он дернул себя за короткую бороду. Стукнуло же его два месяца назад подписать то клятое прошение! Дети в лесу пропали: так редкий год кто-то не пропадает! Те двое мальцов, что прибежали в город все в слезах, конечно, наплели про какое-то чудовище небывалое… Вот именно наплели! А ему теперь расхлебывай!

Ругер без сил опустился в резное дубовое креслице, присланное сестрой аж из самого Бремена.

«Ах, Эльза, как нужно мне твое утешение!»

День второй

1

Прощай, мир провожающий, мир знакомый. Оставайся в покое, меняйся органично, избегай катаклизмов и катастроф. Спасибо тебе, ты был добр к путнику – принял как друг, отпустил без помехи. Быть может, когда-нибудь он еще увидит твои белые пески и алые оазисы, окунется в озера с прозрачной водой, услышит торопливый щебет существ, что строят среди бескрайних дюн башни из матового стекла. Они так торопятся жить, эти зодчие белых песков… Может, однажды еще доведется путнику тронуть прозрачные струны, подарить радушным хозяевам мелодию, сложить слова в новую песню.

Междумирье держит цепко, жадно. Хватает за руки, за полы одежды, пытается спутать ноги. Оно обжигает, не согревая, оно обманывает и ослепляет, в его объятиях стынет кровь. Оно сдирает с души, как со спелого плода, кожуру мыслей, чувств, воспоминаний. И плывут в липком, вязком, пугающе живом тумане мороки – причудливые образы, формы, обрывки памяти. Где-то среди них прячется след, едва угадывается нужная тропа…

Отпусти путника, слой промежуточный, слой-привратник. Не пугай мороками, не сбивай с пути. Забери то, что причитается тебе по праву, но не зарься на большее. Не первый день мы знакомы, и ты знаешь предел моих сил – он слишком велик для тебя.

А вот и тропа… и в конце ее – дверь.

Будь добр, мир принимающий, мир-незнакомец. Будь светел и чист, полон жизни и многообразен. Дай приют путнику, ступившему к тебе на порог, – он не злоупотребит твоим гостеприимством. Он ответит добром на добро, не оставит грязи, не принесет беды. Он лишь коснется твоей сути, посмотрит на нее, запомнит… и скоро уйдет.