Тени Шаттенбурга - Луженский Денис - Страница 46

– Что ты там делал – на площади?

Юноша застыл, сомкнув челюсти на курином бедре. По-волчьи дернув головой, оторвал кусок, проглотил не жуя и медленно отодвинул миску.

– Благодарствую, – пробурчал глухо.

Она смотрела не отводя взгляда, в ее темно-зеленых глазах, казалось, прячутся вечерние тени.

– Ешь, ты ведь голоден.

– Благодарствую. Сыт.

– Это простой вопрос, – баронесса вздохнула. – Не ответишь?

– Сперва ты ответь, – он сложил руки на груди – так делал Иржи, когда разговор принимал непростой оборот. Будто щит между собой и собеседником выставлял.

Ульрика улыбнулась – так понимающе, что у Марека вспыхнуло лицо.

– Я тебе не враг, щенок. Будь иначе – ты сейчас не за моим столом бы сидел, а в колодках рядом с приятелем.

– Каким еще приятелем?

– Тем, что в инквизитора шар с порохом кинул.

Марек скрипнул зубами, сдерживая заворчавшего в груди зверя.

– Не знаю я, кто там в кого чего кинул. Я от помоста стоял далеко, мне не видать было.

– Тогда бежал зачем?

– А все бежали – и я бежал.

Женщина покачала головой, длинные темные локоны скатились с узкого, но крепкого плеча; а когда она вздохнула, Марек невольно сглотнул, глядя, как волнующе приподнялась и опустилась высокая грудь.

– Я тебе не враг, – повторила Ульрика. – Ни тебе, ни таким, как ты. Пусть вас чудовищами называют, мне на то плевать, уж я-то знаю, что вы – люди не хуже прочих.

– Почем знаешь? – проворчал он, глядя исподлобья.

– Ну… – Баронесса чуть склонила голову вправо и будто раздумывала, стоит ли отвечать. – Скажу так: твои беды знакомы мне не понаслышке.

Марек вздрогнул и всмотрелся в женщину пристальнее. Кожа гладкая и белая, совсем не обветренная, черты непривычно тонкие, волосы хоть и русые, да не того отлива…

– Нет, ты не из наших.

– Я к тебе в родню и не набиваюсь. А все ж таки есть меж нами общее.

– Есть небось, – неохотно согласился Марек. – Уж коли ты меня признала…

– Так расскажешь про приятеля?

Ответом ей стало лишь сердитое сопение. Вновь пододвинув к себе миску, гость продолжил трудиться над куриным бедром столь усердно, будто это было важнейшим делом его жизни, после которого и умереть не жалко.

Ульрика лишь головой покачала, и на прекрасном ее лице промелькнула тень досады, но больше настаивать она не стала, молча допила вино, поднялась – плавно и грациозно, а потом вышла с кухни.

– Я пришлю Терезу, – бросила уже от дверей. – Она покажет комнату, где ты будешь спать.

– Ни к чему мне тут засиживаться.

– Глупый, здесь безопасно. Ты не пленник, можешь идти куда тебе угодно, но все же не спеши, отлежись пару дней. Мои люди пока разузнают, что творится в городе.

– Чем же я отплачу за твою… доброту?

Почуяв угрюмую насмешку в его голосе, женщина круто обернулась.

– В плате нужды нет, священник – наш общий враг. Разве это не лучшая причина, чтобы помогать друг другу?

Она вышла, а Марек сосредоточенно убрал остатки трапезы, оставив в миске лишь начисто обглоданные и изжеванные крепкими зубами кости. Что и говорить, странная фрау. И опасная. Ее глаза… Он подозревал, что если бы Ульрика захотела, то легко «убедила» бы строптивого гостя все ей рассказать – тем же чародейским способом, каким успокоила девчонку в переулке. Звериная Марекова осторожность взывала к нему, требовала, чтобы он немедля убрался из гостеприимной усадьбы, подальше от ее прекрасной, но чудноватой хозяйки.

С другой стороны, баронесса и впрямь крепко ему помогла, вытащила из города прямо под носом у суетящейся стражи. И не пользуется своим чаровством, чтобы разговорить упрямого гостя.

Как ни крути, а один, без помощи, Марек теперь ничего сделать не сможет. Разве что сбежать, поджав хвост… но это хуже смерти. Отказаться от правосудия – как отказаться от себя. А ведь теперь, помимо мести, на плечах и другой груз лежит: нужно друга спасти, а коли не выйдет – принять на себя чужое бремя, добраться до инквизитора.

«Эх, Иржи, Иржи, что ж ты так заспешил…»

По городу катился набатный звон. Последние два дня Шаттенбург все больше напоминал скляницы, в которых Иржи варил иногда свои смеси. Стоит такая на жаровне, а поляк перед ней застыл, смотрит неотрывно и время от времени что-нибудь подсыпает в булькающее нутро. И, глядя на бурление за тонким стеклом, чувствуешь: ох, что-то будет! Однажды Марек не выдержал, схватил приятеля за плечо и рванул прочь от стола. Шум падения, треск разваливающегося стула, яростный крик Иржи: «Ополоумел, Клыкач?!..» – а миг спустя – гулкий хлопок и визг разлетающихся осколков. Позже, вынимая из предплечья куски стекла, поляк сказал только два слова: «Селитры переложил…»

Вот и с Шаттенбургом то же – бросили в него столько гремучих порошков, что бурлящему зелью тесно стало за хрупкими стенками. И, подобно ложке селитры, удары колокола вдребезги разбили тревожный покой горожан.

– Иржи, слышишь?! – Распахнув дверь, Марек застыл на пороге.

Поляк быстро собирался: сунул за голенище длинный охотничий нож, нацепил на плечо небольшую торбу, а затем… взял со стола оловянный шар, похожий на большое черное яблоко, и осторожно вставил в высверленную сверху дырку короткий кусок тонкой промасленной веревки.

– Слышу, – сказал спокойно, опуская шар в торбу, – не хуже тебя слышу.

– Собрался куда?

– Туда. Пойду, гляну, почто там шум подняли.

– Ты… – Марек замялся, – что же… прямо сейчас хочешь?

С тех пор как он закончил свое «яблочко», Иржи был сам не свой: больше обычного злился, язвил и подолгу ходил из угла в угол, кусая в нетерпении тонкие губы. Но сейчас преобразился, стал спокоен и деловит. Услышав вопрос, поднял на приятеля глаза и усмехнулся:

– Уж как свезет. Чует мое сердце, сегодня он будет там, на площади. Коли мне случай представится, я его не упущу.

– Да как же… вот эдак, не изготовившись? Ты ж мне сам все твердил…

– Тебе я верно твердил, а ты мне, брат, мои слова обратно не вернешь. Я готов давно и лучше, чем теперь, уже не изготовлюсь. Бог даст, покончу нынче же и с моею заботой, и с твоей.

– Какой бог, брат? Которому твой жрец служит?

– Черту он служит, – хмуро огрызнулся Иржи. – И к черту отправится. Уж я ему подсоблю. Идем, время дорого.

И Марек пошел следом за поляком, недоумевая, отчего сейчас, когда до заветной цели осталось рукой подать, его одолевают недобрые предчувствия. Где же предвкушение? Где веселая боевая злость?

«О победе думай! – рычал он мысленно на себя. – Накликаешь!»

И ведь накликал… Иржино «яблоко» лишь всполошило грохотом народ, и Марек в бессильной ярости смотрел издалека, как заклятый враг волочет к помосту его единственного друга, а рухнувший было инквизитор поднимается, на вид целехонький.

«Как же мне теперь… одному?»

Время до вечера Марек провел с пользой. Облазил весь Йегерсдорф, сунул нос в каждую щель, за каждую незапертую дверь заглянул. Заодно убедился, что его и впрямь никто не стережет.

Поместье ему понравилось – большое, крепкое хозяйство, немного похожее на общинный дом Клыкачей. Все устроено правильно: и кухня, и кладовые, и отхожее место. Людей, правда, маловато, да и молчаливые все какие-то, настороженные. Похоже, к гостям здесь не привыкли, а может, слуг отпугивал угрюмый вид парня. Впрочем, Марек только радовался, что никто к нему не лезет с расспросами.

Закончив обход, он вернулся к гостевым комнатам, одну из которых отвела ему баронесса. Владелица Йегерсдорфа ни разу не попалась ему на глаза. Добрых полдня ее не было ни видно, ни слышно. Уехала из поместья? Но Марек заглядывал на конюшню, и та пегая красавица, что утром несла Ульрику, сейчас мирно жевала овес в своем стойле.

– Хозяйка отдыхает, сеньор, – ответила на его вопрос Тереза. – Ей нездоровится.

– Вот оно что… – пробормотал Марек, чувствуя неловкость.

– Прикажете подать ужин, сеньор?