Тени Шаттенбурга - Луженский Денис - Страница 36

– Не-е-е… м-мо-о-о… Грлк!

Его вырвало. На тщательно подметенные каменные плиты хлынула густая черная желчь. Не обращая внимания на дурно пахнущие брызги, аббат вдруг сделал три быстрых шага вперед и склонился над вздрагивающей кучей из тел в темных сутанах. Двумя пальцами отец Герман коснулся темени буйствующего бенедиктинца.

– А-алльгрем-мн! – разнеслось по двору громко и отчетливо.

Что бы это ни значило, оно подействовало. Человек затих и обмяк в руках своих товарищей.

– Хорошо, – заявил настоятель, резко поворачиваясь к совершенно оторопевшему Николасу. – Придется мне объясниться. Но я не хочу делать этого здесь. Не сочти за труд, сын мой, поднимись в мою келью и подожди меня там. Не беспокойся, я тебя не задержу, лишь присмотрю, чтобы брата Петра устроили, как полагается.

Николас согласно кивнул, подумав о том, что святому отцу придется очень постараться, чтобы быть убедительным.

Под взглядом аббата было холодно. Странное дело, вчера Николас ничего такого не ощущал, а сегодня его словно усадили на ледяной сквозняк. Глаза отца Германа не отрывались от лица гостя, казалось, он пытается заглянуть ему в самую душу.

– Что-то не пойму я, отче, – прервал Николас затянувшееся молчание, – тот малый, которого выворачивало наизнанку возле конюшни…

– Одержим, – сухо бросил аббат. – Бесы терзают дух и плоть его. Мне пришлось прибегнуть к древнему заклинанию, дабы усмирить их хотя бы на время.

– Он говорил про какой-то источник…

– Он ничего не говорил. Бесы говорили за него. Нельзя внимать словам демонов, ибо в устах их ложь. Искать истину в речах демонов – это даже не ересь, а глупость. Опасная глупость.

Отец Герман пробарабанил пальцами по столу и продолжил ровным уверенным голосом:

– Я не терплю оправданий, юноша. Не принимаю от других, сам никогда не оправдываюсь и не объясняюсь. Но в необычных обстоятельствах приходится отступать от правил, даже своих собственных. Ты молод, твой разум еще не окреп, а воображение слишком подвижно, дай ему волю – оно понесется вскачь, не разбирая дороги. Я же не могу допустить, чтобы на вверенную мне обитель пала тень, пусть и мимолетная.

И снова длинные сухие пальцы выбили дробь из мореного дуба.

– Год назад один из наших братьев, Герхард, принял на себя обет отшельничества. Недалеко отсюда он нашел себе пещеру и поселился там в уединении. Герхард осиян благодатью Господа нашего, он истинный аскет, пьет лишь воду из ручья, ест дикие яблоки, коренья и сухой хлеб, что приносят ему из монастыря. Дни свои проводит в молитвах и благочестивых размышлениях. Многие из братьев ходят к нему, чтобы причаститься его праведной мудрости.

– И даже ночью? – Николас поднял брови, изображая невинное удивление.

– Отшельник не живет по монастырскому распорядку, он беседует с Господом тогда, когда Господь хочет с ним говорить. Поэтому Герхард может спать днем и бодрствовать ночью. Не нам требовать, чтобы было иначе, мы можем лишь приноравливаться к нему.

– Понимаю. И значит, ваш одержимый брат… Петр, кажется?

– Он у нас недавно. Это заблудшая овца, ушедшая из-под руки пастыря и по собственной глупости угодившая в дьявольские сети. Брат Петр – беглый доминиканец. Благочестие его дало трещину, демон нашел лазейку в душу, и тогда он пришел в Ротшлосс. Отчаяние осветило ему путь, а мы не стали отвергать ищущего спасения. Нынешней ночью братья водили его к Герхарду, я понадеялся, что одно лишь присутствие святого отшельника заставит нечисть убраться восвояси. Увы, моя надежда не оправдалась, теперь придется искать иных, тяжелых путей. Но с Господней помощью, я уверен, мы добьемся успеха.

– Не сомневаюсь, – Николас приветливо улыбнулся отцу Герману и полюбопытствовал: – Как же вышло, что в городе ничего не известно о святом человеке, живущем неподалеку от монастыря?

Новая дробь… Какие ухоженные ногти у аббата – аккуратно подпиленные, холеные. И «келья», по всему видать, в прошлой жизни была собственными покоями хозяина замка – она просторна, обставлена добротной, удобной мебелью, стены ее украшены гобеленами, пол устлан пестрым ковром, а на полках длинными рядами выстроились книги в тяжелых переплетах. Пусть по отцу Герману и не скажешь, будто он подвержен чревоугодию, но и аскетом его назвать язык не повернется. Любит уют настоятель, ценит удобства.

– То, что мы знаем о брате Герхарде, не покидает пределы этих стен. Он не пророк, не странствующий проповедник, он живет уединенно, и внимание других людей его тяготит. Нас он знает много лет и для нас делает исключение, но будет совсем некстати, если в Шаттенбурге узнают о Герхарде, и к его пещере потянутся толпы праздно любопытствующих.

– Понимаю, – повторил Николас и невольно поежился, когда взгляд настоятеля обдал его новой волной холода.

– Итак, ты удовлетворен моими объяснениями?

– О да! Разумеется! Теперь-то мне все яснее ясного! – Николас постарался вложить в свои слова побольше убедительности. – Чего уж греха таить, кое-что из увиденного здесь показалось мне необычным, но вы, отче, развеяли весь туман.

Аббат кивнул, но как будто не собеседнику, а самому себе.

– Ты приехал сюда с просьбой, юноша, – напомнил он. – Я откликнусь на нее, пришлю братьев для освящения города. При одном условии: ты сохранишь все, сказанное мною, в тайне. Пусть в городе и дальше ничего не знают про брата Герхарда – когда придет время, он сам откроется людям, а пока будет лучше, если люди не станут ему мешать.

И Николас не пожалел для аббата слов, уверяющих, что поставленное условие будет выполнено со всем возможным тщанием. В мире, полном лжецов, тяжко приходится тому, кто не умеет убедительно врать.

У дороги лежали трое. Развалились, точно на привале, отмахивались от редких комаров и помалкивали. Место они выбрали удобное – на мшистом пригорке в молодом соснячке. И сухо, и мошкару ветерком сдувает, и дорога как на ладони. Зато засевших в подлеске людей всадник на ходу не разглядит. А и разглядит, так сделать ничего не успеет.

– Йенс, – подал голос один из лежавших. – Эй, Йенс, че-т не слыхать никого. Ну как не здесь он поедет?

Тот, что был в троице старшим, с презрением цыкнул сквозь щель меж передних зубов. Парни вроде Гюнтера всегда куда-то спешат и болтают чушь.

– А куда еще ему ехать? По кручам верхами? Тут путь один, нету других.

Третий их товарищ фыркнул, но было заметно, что ему не по себе.

– Не мочи портков, Михель, – бросил Йенс беззлобно, – дело пустячное.

– Так ведь рыцарь… Управимся с рыцарем-то?

– Он не рыцарь никакой. Лат на нем нет, мечишко только. Управимся.

Над пригорком снова повисло молчание. И вовремя: порыв ветра принес издалека стук копыт, а со своего поста на верхушке утеса глухо каркнул Олаф – здоровяк тоже услышал приближающегося всадника.

– А ну готовься! – выдохнул старшой. Он поправил старую, испятнанную ржавчиной железную каску, поудобнее перехватил круглый кулачный щит. Товарищи его тоже подобрались, напружинились.

Человек выехал из-за скалы в сотне шагов от засады. Он сидел в седле с небрежной уверенностью опытного наездника, холодный утренний ветер трепал полы дорожного плаща. Незнакомец не торопился, его серый коняга шел вдоль оврага ровной неспешной рысью. И только из-за этого, наверное, все пошло не так, как надо. Беги конь быстрее – он просто не сумел бы остановиться на скаку, когда почуял опасность. И брошенный Олафом обломок гранита вынес бы из седла всадника, а не угодил точнехонько над передней лукой.

Отвратно хрустнуло, и жеребец не заржал даже, а совсем по-человечески взвизгнул от боли. Затем повалился на бок.

– Пошли! Пошли! Шевелите культяпками, увальни чертовы!

Уже выламываясь из сосняка на дорогу, Йенс громко и с чувством помянул нечистого: всадник этот – проклятый везунчик. Парень, должно быть, привык ездить без стремян – он ловко спрыгнул с падающего коня, перекатился по земле и пружинисто вскочил… Эх, доброго лучника бы сюда!