Дневник жертвы - Кендал Клэр - Страница 30

Думаю, не позвонить ли в обед секретарше своего терапевта – пусть попросит его выписать мне какое-нибудь успокоительное. Вспомнив Лотти, решаю этого не делать: я и так уже практически иду по ее стопам. Сначала снотворное, потом успокоительное… И потом, я знаю, что таблетками тебя не прогонишь. Нужно не устранять симптомы, а лечить саму болезнь; подавлять тревогу бессмысленно и глупо. Моя тревога говорит об опасности, которую я не могу позволить себе игнорировать.

Заседание превратилось в настоящий карнавал страха. Один за другим на свидетельское место садились дрожащие, испуганные, издерганные люди. Они нервно косились на синий экран, словно проверяя, не стал ли он вдруг прозрачным, и все как один заявляли, что были под кайфом. Что они ничего не слышали, ничего не видели и ничего не помнят. Энни шипела, ругалась, качала головой и с воинственным видом что-то бормотала себе под нос. Казалось, она была готова прибить их на месте.

Они снова шли на станцию бок о бок, не касаясь друг друга, хотя Роберт держал зонтик над обоими, спасая их головы от мокрого снега. Ей было хорошо, и она изо всех сил старалась не сбиться с шага. Она все больше убеждалась, что Роберт – очень эффективное средство против Рэйфа: в его присутствии Рэйф никогда не показывался. Она также поняла, что Рэйф не случайно активизировался только после ухода Генри.

– Интересно, – спросила Кларисса, – а бойфренд Полли Хортон правда думает, что помогает обвиняемым, показывая нам, как он их боится?

Вид у Роберта был такой, словно он наблюдает некую новую, неведомую форму жизни.

– Он позволил Полли взять на себя вину и получить срок… – Он покачал головой, и Кларисса в очередной раз ощутила: вся жизнь самого Роберта – это помощь людям, ответственность и честность.

Рядом притормозила машина. У Клариссы сжалось сердце; но она тут же расслабилась: с водительского места на них смотрел мистер Турвиль. В ответ на кивок Роберта он тоже кивнул, и машина поехала дальше.

– Мне кажется, или он и правда идиот? – спросила она.

– Вам кажется.

Она помолчала, с нарочитой серьезностью обдумывая его слова; потом кивнула в знак того, что всецело доверяет его мнению.

– Как вы думаете, нас теперь выгонят? За то, что мы шли под одним зонтом? Мистер Турвиль наверняка пожалуется судье.

– Не слышал, чтобы это было запрещено.

– Так вы, значит, изучили этот вопрос?

– Наверняка мы такие не одни, – произнес Роберт, не обращая внимания на надрывающийся мобильник.

– А вы популярный!

– Потом отвечу.

– Если у вас устали пальцы, я могу написать сообщение за вас.

– Очень любезно с вашей стороны! Но я думаю, Джек и так уже переволновался; новое сообщение убьет его.

– Надеюсь, на той неделе он устроил вам в баре теплый прием?

– Не то слово. Он чмокнул меня! Наши отношения уже никогда не будут такими, как прежде. Он называет меня «любимый», и все это благодаря вам.

– Я очень рада! Я всегда готова укрепить чью-нибудь дружбу.

– Вы слишком добры.

Она не замечала, что снег перестал, а машины выключили дворники. Она понимала только одно: ей очень грустно оттого, что Роберт закрыл зонтик.

19 февраля, четверг, 21:00

Я сижу в швейной комнате и подшиваю коричневую юбку из искусственной замши. Она слегка расклешенная, чуть выше колен, и с серебряными пуговицами посередине. Надену ее завтра, с сапогами и черным кашемировым свитером. Надеюсь, Роберту понравится. Он разглядывал меня вчера, когда думал, что я не вижу.

Делаю последний стежок, и на кухне тут же начинает верещать детектор дыма. Бросаюсь туда. Мой суп из чечевицы выкипел, и на дне кастрюли образовалась слипшаяся несъедобная масса. У меня такое часто бывает. Выключаю газ и запускаю вытяжку, чтобы разогнать дым.

Забравшись на стул, дотягиваюсь до детектора и изо всех сил жму на красную кнопку. Воцаряется тишина. Мои барабанные перепонки все еще вибрируют.

На столе валяются нераспечатанные письма, которые я в спешке бросила, когда пришла домой. Я так волновалась и так хотела поскорей закончить юбку, что решила отложить их на потом.

В центре кучи я вижу неприметный конверт. Он от тебя: у меня уже чутье на такие вещи. Внутри – лист белой бумаги формата А4. Разворачиваю его.

«Ты читала “Тысячу и одну ночь”, Кларисса. Ты знаешь, что сделал царь Шахрияр со своей первой женой. Знаешь, как он наказал ее за неверность. Знаешь, что он сделал с ее любовником. Знаешь, что он сделал с остальными женами, чтобы они не смогли его предать. Знаешь, что случалось с ними наутро после бурной брачной ночи».

Я не могу вдохнуть. Возможно, у меня сердечный приступ. Ноги чужие и ватные, и они больше меня не держат. Я оседаю на пол и скрючиваюсь на черно-синих плитках. Рыдаю, уткнувшись в собственные колени. Время останавливается. Я думаю о своей жизни. Думаю о тех моментах, которые ты украл. Сколько раз ты подглядывал за мной, когда я об этом не знала? Сколько раз я замечала, что ты за мной подглядываешь?

«Сделал с ее любовником».

Мы с Робертом не любовники, но ты знаешь, что я этого желаю. Ты хочешь дать мне понять, что следишь и за ним. Я злюсь на себя, что втянула его в это. Нельзя больше обманывать себя, что он большой и сильный и тебе не причинить ему вреда.

Начинаю подниматься; хватаюсь за плиту, чтобы подтянуть себя наверх. Левая рука попадает на раскаленную чугунную кастрюлю. Я ору. Кое-как добираюсь до раковины и засовываю руку под струю ледяной воды. На безымянном и среднем пальцах уже горят ярко-красные полосы в дюйм длиной. Я дышу неглубоко и часто, как при потугах.

Не буду наводить порядок. Оставлю письмо там, куда оно упало. Потом нужно будет засунуть его в буфет в гостиной.

В пальцах нарастает дергающая боль. Заворачиваю их в мокрую тряпку для посуды и принимаю несколько таблеток обезболивающего. Заодно глотаю снотворное. Я купила его еще два года назад, когда Генри возил меня в Нью-Йорк. Боль срывает замки, за которыми у меня обычно сидят все счастливые воспоминания о той поездке. Теперь у меня ноют не только пальцы, но и сердце.

Это все ты. Ты во всем виноват. Все равно как если бы ты прижал к моим пальцам раскаленный утюг.

20 февраля, пятница, 8:03

Выхожу из дома и направляюсь к такси. Мусорный контейнер опустел, а черный мусорный мешок, который я приготовила для дворника, бесследно исчез. У соседей все на месте. Но это не важно – ты больше не найдешь в моем мусоре ничего интересного.

Таксист высаживает меня на станции. Ты ждешь у входа. Наблюдаешь за мной, как за подопытным животным.

Захожу внутрь. Ты молча идешь сзади. Стараюсь делать вид, что тебя не существует. От напряжения меня начинает трясти; я задыхаюсь и чувствую, как кровь приливает к лицу. Думаю, ты бы порадовался, если б узнал, что моя рука забинтована из-за тебя. Но ты об этом не узнаешь. Не смотрю в твою сторону.

Неуклюже зажав бумажник больной рукой, пытаюсь вытащить оттуда проездной. Бумажник падает. Пока я поднимаю его, сзади накапливается очередь, и от этого я краснею еще больше. Все это время ты не сводишь с меня глаз. Я чувствую их кожей; чувствую твой серьезный, изучающий взгляд. Наконец у меня получается пройти через турникет, но в этот раз ты тоже достаешь билет и проходишь следом. В переходе ты пристраиваешься рядом со мной.

– Новая юбка, Кларисса?

Кровь гулко стучит в ушах. Я вижу, как люди вокруг шевелят губами, но их голоса доносятся словно сквозь вату. Это похоже на сюрреалистический фильм.

– Что у тебя с рукой, Кларисса?

Или на безумный мультик. Люди надвигаются на меня, вырастают до огромных, устрашающих размеров, а потом ловко сворачивают в сторону в самый последний момент.

– Составить тебе компанию в поезде, Кларисса?

Переход какой-то темный. Я с силой моргаю несколько раз, пытаясь прогнать из глаз туман.