Бездомная - Михаляк Катажина - Страница 24

Уже за дверью квартирки, которая с каждым днем становилась все уютнее (тогда как изысканные апартаменты самой Аси на улице Нарбутта казались все холоднее и отчужденнее), Ася заскрежетала зубами от обиды и разочарования.

– Ты за это заплатишь, неблагодарная, – проворчала она, имея в виду Кингу. – И ты тоже, ушлепок, – это было уже о Чареке.

Выключив диктофон, она потащилась домой, на улицу Нарбутта, прогоняя от себя мысль о том, что эти двое могут вытворять, оставшись наедине.

Но мысль была навязчивой, и она снова заскрежетала зубами.

– Вы мне заплатите. Оба.

Чарек

Мне так хотелось схватить Кингу за плечи и встряхнуть, повторяя: не бойся меня! Верь мне! Я твой друг!

Хотелось обнять ее и прижать к себе – крепко-крепко, чтобы услышать биение ее сердца и чтобы она услышала биение моего.

Хотелось сказать ей: «Я люблю тебя – позволь же мне любить себя! Больше никогда я не подведу тебя и не предам. Доверься мне. Почему ты так холодно смотришь на меня? Почему отодвигаешься на безопасное расстояние, чтобы я не мог даже прикоснуться к тебе? Я никогда больше, Кинга, не обижу тебя!»

Вместо всего этого я поставил на огонь чайник и спросил будничным тоном, словно не чувствовал к этой женщине ровным счетом ничего:

– Сделаю себе чаю. Тебе тоже?

Она сложила руки на груди и ответила вопросом на вопрос:

– Чего ты от меня хочешь?

«Хочу любить тебя», – чуть было не выронил я, но вовремя прикусил язык.

– Хочу, чтобы ты была счастлива, – вслух произнес я, зная, что звучит это как реплика из дешевой мелодрамы; но это в любом случае безопаснее, чем те три слова, которые Кинга могла понять и превратно.

Впрочем, и это тоже было правдой: я желал ее, как никогда прежде. Хотя нет, было время, когда она возбуждала такое же влечение: когда была еще непорочной, когда защищалась от моих бесстыдных рук, избегала моих жаждущих губ, высвобождалась из объятий и говорила «нет». В этот вечер я желал ее так же сильно, как тогда.

Одно ее слово, один жест – и я взял бы ее прямо в этой кухне, на столе или на полу, в коридоре, даже в ванной, если б она оперлась о дверь. Взял бы ее и на диване, и на полу у дивана. Протяни она лишь руку…

Но Кинга сделала шаг назад, еще увеличивая разделяющее нас расстояние.

– Я люблю тебя, Кинга. Дай мне шанс, – тихо попросил я, ненавидя сам себя за этот умоляющий тон. Множество женщин отдали бы полжизни, чтобы затащить меня в постель, а эта… она… Кинга…

– Ты его получишь, – холодно ответила она, не глядя мне в глаза. – Через четыре дня. Я ведь обещала. Ты выслушаешь мою исповедь, после чего или отпустишь мне грехи, или уйдешь отсюда, и тогда мы больше не увидимся. Ты получишь свой шанс, – повторила она, подняв на меня взгляд.

Что было в ее глазах? И любовь, и ненависть.

Этот взгляд был точно прикосновение раскаленного железа.

И я подскочил к ней, схватил в объятья – так, как и мечтал много лет, – впился губами в ее губы и целовал ее, пока у меня не перехватило дыхание, несмотря на ее исступленные попытки высвободиться.

Я не отпускал ее.

Мы стояли лицом к лицу, словно борясь друг с другом не на жизнь, а на смерть.

– Нет таких грехов, которые я должен отпускать тебе. Ты не совершила ничего настолько ужасного, чего я не смог бы простить тебе, понимаешь?

В эту минуту я сказал бы все, что угодно, лишь бы она подпустила меня к себе. Лишь бы только я мог заполучить наконец то, ради чего хожу сюда вот уже столько недель. Она все еще глядела на меня, не произнося ни слова, и в глазах ее по-прежнему горела и любовь, и ненависть. И я в отчаянии заорал:

– Черт, ну не убила же ты никого!

В ту же секунду она выскользнула из моих рук, схватила с вешалки куртку и убежала в ночь. Прежде чем я успел набросить плащ, след Кинги простыл.

Те несколько часов, что оставались до восьми утра, она провела на вокзале. Она уже не была похожа на ту бездомную, которой была более двух месяцев назад, и менты ее не трогали. Бомжи, разумеется, узнали Кингу, прозванную в их среде Принцессой, но на этот раз не подходили к ней даже попросить несколько злотых. Она уже не принадлежала к ним – а быть может, еще не принадлежала; но что-то – возможно, безумный блеск в глазах женщины, – велело им в эту ночь держаться от нее подальше. Люди социального дна хорошо чувствуют эмоции других, как и бездомные собаки. Такие собаки знают, когда можно подойти поближе и схватить протянутую кость, а когда сжимающий эту кость хочет лишь приманить ею, чтобы убить. К Кинге Круль сегодня не следовало подходить слишком близко.

Поутру она поднялась с жесткой вокзальной скамьи и исчезла.

Исчезла, чтобы появиться в офисе «КонГардена».

– Шеф, меня не будет несколько дней. И мне нужно немного денег, – сказала она, не глядя Конраду в глаза.

Ему то ли не хотелось, то ли некогда было расспросить ее, зачем деньги и что она намеревается делать в эти несколько дней. Возможно, увидь он в глазах Кинги то же, что видели бездомные, – расспросил бы, она бы расклеилась и сказала правду. Возможно, этого было бы достаточно. Возможно, тогда ей бы не пришлось рассказывать свою историю в ближайший четверг Чареку и Асе. Возможно, это спасло бы ей жизнь…

Но Конрад ни о чем не спрашивал – он просто достал бумажник и протянул несколько купюр. Кинга поблагодарила, так и не подняв на него глаз, и ушла. Он хотел было спросить еще, все ли у нее в порядке, но она уже исчезла в коридоре.

Прямо из офиса она поехала в дешевую гостиницу в пригороде Варшавы, по дороге зашла в продуктовый, в гостинице заплатила сразу за четверо суток, на двери номера повесила табличку «НЕ МЕШАТЬ», достала из сумки бутылку водки и упаковку снотворного, которое прописал ей доктор Избицкий; проглотив половину таблеток из упаковки, она запила их водой, подождала четверть часа, пока тело не погрузилось в приятную расслабленность, а затем, давясь и кашляя, выпила стакан водки.

Нет, она не собиралась покончить с собой.

Хотела лишь проспать четыре дня и четыре ночи, отделявшие ее от пятницы.

Спасительной пятницы…

Очнулась она на рассвете.

Подняла тяжелую голову, силясь вспомнить, где она. В таком состоянии она обычно просыпалась в своей норе – но на этот раз это была не дыра, вырытая под сараем на заброшенном дачном участке, а гостиничный номер.

И вдруг, сложившись в один мучительный проблеск, к ней вернулись воспоминания: она наглоталась таблеток и нахлебалась водки вдрызг, чтобы… переждать. Проспать Черный Четверг. Если ей это удалось – она спасена, если нет…

Она взглянула на комнатный будильник и зажмурилась – так резко светились на нем цифры и буквы. Было 4:30, 7 марта 2013 года. Четверг.

И Кинга всем своим существом ощутила жутчайший страх. В эту минуту она уже была уверена, что проиграет.

Содержимое желудка подступило к горлу. Зажав руками рот, она едва успела добежать до ванной, и ее вырвало – желчью. Руки у нее дрожали, точно у пьяницы в состоянии алкогольного делирия. Она боялась так сильно, как никогда – с того самого дня, когда очнулась в больнице и прошептала:

– Где Аля? Что с моим ребенком?

А медсестра, вместо того чтобы ответить: «Все в порядке, она здесь, рядом», – в ужасе взглянула на Кингу и побежала искать врача.

Именно тогда Кинга ощутила этот парализующий, сковывающий все другие чувства страх. Она уже знала: что-то произошло. У нее забрали ребенка. Алю похитили и увезли туда, где Кинга никогда ее не найдет: в Калининград.

Сегодня, столько времени спустя, ей придется столкнуться с этим кошмаром снова. Во второй раз она – минута в минуту – проживет и отчаяние потери, и исступленность поисков. Но если тогда в ней еще теплилась тень надежды, что ребенок отыщется, то сегодня от надежды не оставалось и следа.