Судьбе наперекор… - Лукина Лилия - Страница 21

— Николай Сергеевич, это... — начал Михаил.

Но Наумов перебил его:

— Уже понял. Между прочим, могла бы, войдя, и поздороваться.

— Могла бы, если бы ты поднялся мне навстречу,— спокойно ответила я.

Наумов откинулся на спинку кресла и, пристально глядя на меня, ехидно сказал:

— А папенькина голова, кстати, именно на этом столе и стояла.

— Знаю. Жаль, не сообразила цветочков купить — возложила бы с превеликим удовольствием,— с не меньшим ехидством ответила я.

Я вовсе не собиралась начинать разговор с такого откровенного хамства, но говорить вежливо с этим человеком было свыше моих сил, настолько он был омерзителен. Удав Каа из мультфильма о Маугли был просто красавец по сравнению с ним. А Наумов был действительно похож на змею: крошечные злые глубокосидящие бледно-голубые глазки под тяжелыми надбровными дугами и низким лбом, переходящим в раннюю лысину, выпирающие скулы, маленький приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и острый подбородок, и все это в бледно-серых тонах: что кожа, что брови, что остатки волос.

— Что, любуешься? — издевательски спросил он.

— Да уж! Красота тебя не сгубит! Что, у Богданова ни на кого более симпатичного денег не хватило? — поинтересовалась я, закуривая.

— Да кто бы еще согласился с этой шалавой связаться, с ее дочками дебильными?— вскочил с кресла Наумов, напоминавший змею даже фигурой.

— Подробности можешь опустить. Как говорит один мой знакомый: «Не стыдно продаться, стыдно продаться дешево»,— процитировала я Панфилова.— Ну и как ты сам считаешь: продешевил или нет, когда на ней женился?

— А я не на ней женился, а на заводе! — огрызнулся он.— Кто же знал, что так повернется?

— Ладно, время — деньги, а мое время стоит очень дорого. Что тебе от меня надо?

— Хочу предложить тебе этим делом заняться. О деньгах не беспокойся: заплачу, сколько скажешь. Этих двух дармоедов тебе в помощь дам — пусть хоть на побегушках свои долги отрабатывают. Ну и мальчиков, конечно, чтобы самой руки не пачкать. Как?

— А зачем тебе это? Ты что, местью пылаешь или думаешь, что сам в списке следующий?

— Какой местью?! Скажешь тоже, местью! Я боюсь! Понимаешь? Боюсь! — крикнул он.— Я не знаю, откуда в этой истории ноги растут! Я не знаю, чего мне ждать и ждать ли вообще! Я не понимаю, что происходит! Если бы предъява какая-нибудь была, наезд, то все ясно, разрулили бы. Так ведь нет ничего, вот что страшно-то!

— А чего ты боишься? У тебя мордоворотов, как грязи.

— А ты думаешь, у папеньки меньше было?! — взорвался он.— И ведь, главное, не дали этой вонючке своей смертью сдохнуть, а ему и оставалось-то всего ничего.

— Это о ком это ты так ласково?

— О Богданове, о ком же еще! Он же от рака загибался, ему больше месяца ни один врач не давал. Он же гнил заживо, а уж смердел!..— при воспоминании об этом Наумов передернулся.— Поэтому мы и с собранием акционеров поторопились, чтобы все успеть оформить.

— Что оформить?

— Да то, что он уходит и меня вместо себя оставляет,— отмахнулся он — не это его сейчас волновало.— Ну что, возьмешься?

При одной мысли о том, что нужно будет копаться в истории этой семейки, я сама передернулась не хуже Наумова и, поднимаясь, сказала:

— Нет. У меня на ближайшее будущее совсем другие планы.

— Катитесь отсюда! — рявкнул он на Чарова и Солдатова, которые все время нашего разговора тихо, как мышки, просидели в уголке.—.Слушай,— сказал он, дождавшись, когда они выйдут,—все говорят,—тут он кивнул на то место, где они сидели,—что ты человек прямой. Скажи, может за всей этой историей Матвей стоять? Понимаешь, хоть Мишка и талдычит, что таких специалистов не существует, но не с Луны же они свалились? А у Матвея, если хорошенько в закромах покопаться, все что угодно найти можно. Может, перетерла бы ты с Матвеем, если это, конечно, он, чего ему от меня надо,— все же знают, что ты с ним по корешам.

— Я Чарову уже говорила, но, если надо, могу и тебе повторить — Павел Андреевич здесь ни при чем. Что еще?

— А чего тут еще? — вздохнул Наумов, и на какую-то секунду мне стало его жалко — такой испуганный был у него вид, но это чувство быстро прошло.— Мне, конечно, и так на безбедную жизнь хватит, но и наследство упускать не хочется. Мне бы только эти полгода до декабря продержаться, а там... Свинтил бы я отсюда подальше, да с концами... И гори оно все синим пламенем — мне жизнь дороже.

— Полгода? — задумчиво сказала я.— Ну, тогда напиши завещание и укажи в нем, что все, что у тебя уже есть, и то, что тебе еще только предстоит от твоих в бозе почивших родственничков унаследовать, ты оставляешь государству. И рассказывай об этом всем, кто спросит и не спросит. Если дело только в деньгах, если это не что-то личное, то люди будут знать, что ничего от твоей смерти не выиграют, а значит, и смысла связываться с тобой у них не будет. Вот тогда, может, сам в живых и останешься.

Наумов задумался, что-то прикинул в уме и расхохотался.

— Слушай, а ведь эти дармоеды правы оказались, когда говорили, что ты можешь дать дельный совет. Не зря я их все-таки кормлю,— и радостно заявил: — Ты с меня имеешь! А если мальчики нужны будут для какой-нибудь работы — позвони, дам.

Полная отвращения к самой себе от совершенного только что для этого мерзавца доброго дела, я вышла из кабинета и увидела дожидавшихся меня в приемной Чарова и Солдатова.

— Михаил Владимирович, проводите меня до машины, если вас не затруднит,— сказала я, делая вид, что не замечаю Пончика, с которого это было, как с гуся вода, потому что он приветливо ко мне обратился.

— Что ж вы, Елена Васильевна, старых знакомых не узнаете? — говорил он, шагая рядом со мной вниз по лестнице.

— А если не хочу узнавать, тогда что? — не глядя на него, спросила я.

— Тогда зря! — убежденно сказал он.— Ведь если бы вы тогда не ушли, то и ковырялись бы в мелкой бытовухе по сей день. И ни Кипра, ни «девяточки» новенькой, ни часиков таких,— он кивнул на мои «Картье»,— у вас не было бы. Жить-то вы на вольных хлебах гораздо лучше стали? Или я не прав?

— Может, мне вас еще и поблагодарить надо? — я остановилась и повернулась к нему.

— А вот и не мешало бы. Может быть, я еще в те годы в вас ваше истинное призвание разглядел.

Тут уж я не выдержала и рассмеялась:

— Старый лис из любой ловушки выход найдет!

— Ну, не такой уж и старый! — возразил Солдатов.— Мы с Панфиловым, между прочим, с одного года,— и предложил: — А не выпить ли нам мировую у меня в кабинете?

«А можно,— подумала я.— Заодно и узнаю, что же это за убийства такие необыкновенные»,— и сказала: — Я за рулем, поэтому мне только кофе.

Но Федор Семенович, извиняясь, развел руками.

— Электричества на заводе нет, так что кофе не будет:

Солдатов, или Пончик, как его звали за глаза в райотделе, был невысоким, каким-то кругленьким человеком с конопушистым простяцким лицом и небольшими хитрыми голубыми глазками, которые, когда он злился, становились большими и круглыми. Обнаружив однажды, что от некогда буйной шевелюры остался лишь небольшой венчик седых волос, он решил бороться с лысиной радикально, то есть просто побрил голову, и с тех пор вызывающе блестел своей совершенно гладкой головой, что, вкупе с его фигурой, и послужило причиной появления такого прозвища — Пончик.

Наученный жизнью Федор Семенович, и раньше всегда знавший, с кем и как надо ладить, подготовился к нашей встрече заранее, потому что скатерть-самобранка была уже раскинута, но мне после плотного завтрака есть совсем не хотелось, и я ограничилась соком.

— Могу вас обрадовать,— сказала я.— Наумов признал, что не зря вас кормит. Так что, может, для вас все еще и обойдется. Но! С вас причитается!

Они недоуменно переглянулись.

— Для непонятливых объясняю: хочу послушать эту таинственную историю.

— Если с самого начала, Елена Васильевна, то я сейчас кого-нибудь за раскладушкой сгоняю, потому что это не на один день разговор,— предупредил меня Солдатов.