Мистификатор, шпионка и тот, кто делал бомбу - Капю Алекс - Страница 29

Но все было конечно же не так. Едва Лаура осталась одна в своей тихой комнате, она горько расплакалась по своим дочкам, которых еще накануне вечером укладывала спать, и по Эмилю Фраунхольцу, с которым три года каждую ночь делила постель и мужская доброта которого снова и снова помогала ей чувствовать себя на свете как дома. Потом она всю ночь терзалась вопросом, в самом ли деле было необходимо уехать из Боттигхофена, имела ли она на это право и не было ли все же другого выхода.

На рассвете Лаура в конце концов решила, что другого выхода быть не могло, иначе бы она им воспользовалась, и что пора снова брать жизнь в свои руки. Ясно ведь, придется самой себя обеспечивать, так как родители еле-еле перебивались на свои сбережения. Она бы охотно поработала в музыкальном магазине, но после ее свадьбы родители продали магазин польскому еврею, который застрял в Марселе, поскольку США прекратили выдачу виз польским евреям.

Лаура наведалась в редакцию «Либерте» и поместила в газете маленькое объявление, где предлагала услуги машинистки и указывала, что говорит и пишет на французском, итальянском, турецком, греческом и русском. Потом обошла ночные кафе, представляясь как певица с богатым репертуаром.

Вернувшись домой, она возле музыкального магазина познакомилась с поляком, который оказался немногословным человеком средних лет, охотно пил арабский мокко и, как и Лаура, имел привычку в спокойные часы дожидаться покупателей, сидя на вечернем солнце возле двери. Лаура принесла стул, села рядом и за несколько часов установила, что поляк свел дружбу с теми же обитателями квартала, с какими раньше дружила она сама, – со школьниками, продавцами устриц и официантами из окрестных кафе. Лаура курила, пила с поляком мокко и радовалась, что снова дома.

Иногда она прогуливалась возле гавани. Старые трухлявые деревянные суда довоенных времен исчезли, теперь у пирсов стояли новенькие, отливающие серебром стальные колоссы. Пропали и злобные старики матросы со складными ножами и венерическими болезнями, наверно, приказали долго жить или вернулись в богадельни. На новых стальных кораблях служили молоденькие круглощекие матросы в безупречно белой форме, на берег они сходили не поодиночке, а толпами бродили по улицам и помышляли разве только о том, чтобы вечером на славу напиться и на славу развлечься.

Каждое утро Лаура, поднявшись с кровати, шла к почтовому ящику в надежде получить письмо с предложением работы, но писем не было. Однако в середине второй недели ей позвонили из «Черного кота» и предложили неделю выступлений в роли исполнительницы казачьих песен.

В «Черном коте» возле входной двери висела освещенная витрина с фотографиями выступающих артисток. У Лауры не нашлось подходящих фотографий, поэтому хозяин сунул ей казачий костюм и дал адрес фотоателье. Она помедлила в нерешительности, и он сказал, нечего, мол, ломаться, фотографа он оплатит из своего кармана; к тому же она может потом оставить снимки себе, если надумает выступать в других местах. Да и старый костюм тоже может оставить, ему он вообще-то без надобности.

Она надела казачий костюм, накинула на плечи пальто и пошла к фотографу. В ателье было тепло, фотограф с привычной вежливостью взял у нее пальто. Затем подкрасил ей лицо, подправил прическу, дал в руки опереточную саблю, попросил обеими руками опереться на нее, как на прогулочную трость, и улыбнуться в камеру. После этого она брала саблю на плечо, как винтовку, откидывала голову назад, сгибала левую ногу в колене, приподнималась на цыпочки, выпячивала грудь и втягивала живот, улыбалась, задумчиво смотрела вверх, держала между пальцами длинный мундштук с дымящейся сигаретой, ложилась на живот, подперев голову сплетенными ладонями.

Неприятным это не назовешь. И происходило все быстро. Фотограф оставался поодаль, почти незримый под своим черным платком, слышался лишь мягкий, тихий голос, который давал ей указания. Потом он выбрался из-под платка, помог Лауре надеть пальто и отворил ей дверь, она вышла на улицу и отправилась домой.

Впрочем, три дня спустя она все-таки испугалась, когда фотографии действительно появились в витрине «Черного кота», а над ними жирным шрифтом, псевдокириллицей было написано: «Аннушка – Киевский Соловей». Лаура пригляделась к снимкам. Она не узнавала себя, фигура в казачьем костюме была чужая и все-таки чем-то знакомая. Лишь секунду спустя Лаура сообразила, что с фотографий на нее смотрит мать. Невинность округлого лба, бессознательная кокетливость отведенных назад плеч, неловкая грация выставленной вперед ноги – она выглядела точь-в-точь как мать на фото, сделанных двадцать лет назад для турне по Востоку.

Вскоре настал вечер первого выступления. Казачий костюм с опушкой из поддельного горностая опять сидел на Лауре как влитой, после двух беременностей она восстановила прежнюю форму. Волнение донимало ее как никогда, но, едва только барный пианист наконец-то подал условный знак и она выбежала из-за занавеса, станцевала казачок и запела русскую песню о любви, ее опять охватило чуть ли не счастье. Публика неистовствовала, молодые матросы с серебристых стальных кораблей были покорены. Все как раньше, лишь самое важное – пение – звучало иначе.

С удивлением слушая собственный голос, Лаура обнаружила, что он уже не тонкий и хрипловатый, а исполнен пронзительной, безудержной печали, которая вызывала у нее прямо-таки неловкость. Она старалась взять себя в руки, следила за дыханием, старалась держать размер, правильно интонировать и чисто выпевать все гласные и согласные, но сколько ни приказывала себе петь пианиссимо и показать хорошую постановку голоса, все время пела фортиссимо и ни разу, ни в одном такте, ни в одной ноте, не попала точно в тон.

Однако мужчинам в публике, казалось, все нравилось, и пианист весело барабанил по клавишам, будто на собственном мальчишнике. И Лаура продолжала танцевать до изнеможения и громко распевала в ночи свои казачьи песни, а когда в заключение спела колыбельную и при этом расплакалась, матросы тоже заплакали и во все горло грянули «баюшки-баю».

Хозяин «Черного кота» остался весьма доволен и лично принес ей в уборную бокал шампанского. Пробурчал, что за минувшее время она сделала огромные успехи, и добавил к оговоренному гонорару еще несколько купюр. Лаура сунула деньги в карман и решила завтра же утром отослать их в Боттигхофен.

В конце вечера ее ждал у черного хода приятель-официант, который, как и раньше, оттеснил ее не в меру восторженных поклонников и проводил домой. Они дошли до музыкального магазина, Лаура уже отворила дверь и тут вдруг подумала о пустой комнате наверху и бессонных часах, ожидавших ее там. Она снова закрыла дверь, взяла официанта под руку, притянула к себе и сказала: У тебя ведь нет других планов? Давай еще немножко погуляем, ночь такая чудесная.

Весной 1900 года дворец царя Миноса прославил Артура Эванса и Эмиля Жильерона. Известие, что в то время, когда древние египтяне уже плавали по компасу, а китайцы пользовались бумажными носовыми платками, европейцы тоже далеко не поголовно все ходили в медвежьих шкурах и жили в пещерах, Берлин, Париж и Лондон встретили как давно желанный бальзам на душу.

Жильерон и Эванс работали круглые сутки. Днем находились на раскопках, по ночам каталогизировали находки, зарисовывали их и писали статьи для археологических журналов. Правда, через два месяца раскопки пришлось приостановить, так как солнце чересчур припекало и более сотни рабочих заболели малярией. Второго июня 1900 года Эванс уехал в Англию читать лекции и искать спонсоров для продолжения работ. Днем позже Эмиль Жильерон паромом отправился в Афины, уединился там в ателье на крыше своей виллы и начал изготовление репродукций для международного рынка.

С фрески, изображающей схватку с быком, он сделал сухой иглой гравюру на меди и по заказу десятками рассылал оттиски в ежедневные газеты и специальные журналы. Красоток со складными стульями рассылал как четырехцветную шелкографию музеям и состоятельным рантье. Сборщика шафрана пять раз написал маслом. Один экземпляр подарил греческому королю, другой – греческому Государственному музею, третий – Артуру Эвансу, четвертый повесил у себя в гостиной, а последний вручил сыну, Эмилю-младшему, поручив ему изготовить десять точных копий.