29 - Хэлперн Адена - Страница 4

В любом случае это стало последней каплей. Я обзавелась новым бойлером и в тот же день повесила объявление о продаже дома. А потом переехала в милую квартирку на площади Риттенхаус, продала машину (умному намек: лампочка «проверьте двигатель» на приборной панели загорается вовсе не для красоты) и теперь живу припеваючи, куда лучше, чем раньше. Я провожу дни, играя в бридж, или посещаю концерты в Центре Киммеля. По вечерам выбираюсь поесть с Фридой или другими подругами, потерявшими мужей. Я въехала в то же здание, в котором живет Фрида, так что мы постоянно ходим друг к другу в гости. Приятно, что мы можем вот так запросто наведываться – она ко мне, а я к ней. Моя квартира выходит окнами на площадь Риттенхаус, на парк, и нет ничего радостней, чем спуститься туда в погожий день, сесть на скамейку под деревом и почитать газету.

Барбара не хотела, чтобы я переезжала в город.

– Ты будешь слишком далеко от меня, – сетовала она. – Почему бы тебе не подыскать что-нибудь в пригороде?

Сказать по правде, я даже рада, что Барбара по-прежнему живет на окраине. Мы с ней близки, но не так, как с Люси. С Люси мы понимаем друг друга гораздо лучше; с дочерью я бы так никогда не смогла. Если честно, не думаю, что это исключительно моя вина.

О чем бы мы с Барбарой ни говорили, наш разговор больше похож на спор. А с Люси мы общаемся как нормальные люди. Моя дочь пытается опекать меня – совсем как я ее, когда она была подростком.

– Господи, Барбара, я же взрослая женщина! – говорю я ей. – Я могу сама о себе позаботиться!

Но разве она станет слушать?

– Кто будет ухаживать за тобой, если не я? – заявляет она.

– Я могу сама о себе позаботиться, – твержу я, хотя и не уверена в этом на все сто процентов.

Люси навещает меня раза два в неделю, иногда чаще. В ее квартире нет стиральной машины, так что она стирает у меня. В такие вечера я готовлю грудинку, и, пока идет стирка, мы едим и смотрим по телевизору ее любимые реалити-шоу. Иногда мы оставляем стирку и идем в какой-нибудь приятный кабачок по соседству, из тех, куда можно приносить свое спиртное. Люси рассказывает мне все о своей личной жизни и о работе – она моделирует одежду, – а я слушаю. Я выслушиваю все ее жалобы на парня, в которого она влюблена на этой неделе – по крайней мере, ей кажется, что влюблена. К двадцати пяти годам у Люси еще не было серьезных отношений, и я этому очень рада. В последнее время она упоминала какого-то Джонни, но, по-моему, с ним у нее тоже ничего серьезного. Разве можно серьезно относиться к человеку, которого зовут Джонни – не Джон, не Джонатан, а Джонни? Барбара все умоляет ее найти наконец кого-нибудь и завести семью, но я вмешиваюсь и говорю, что на это у нее впереди еще куча времени. Люси рассказывает мне о работе и о том, с кем она встречалась, и кому продала свою одежду, и сколько они купили, а я слушаю. Мне ужасно нравится ее слушать. Мне всегда хотелось работать с одеждой. Когда-то я знала ассортимент шикарного универмага «Сакс» лучше, чем иные из тамошних продавщиц. Лучшая подруга матери, Эстер Абромовиц, работала там до самой смерти. Эстер пережила мою мать и своих подруг на двадцать пять лет – именно потому, что работала, так она всегда утверждала. Я очень любила Эстер и часто о ней думаю. Когда она умерла, ее дочь Диана, которая гораздо моложе меня, попросила произнести траурную речь на похоронах, и я рассказала о том времени, когда Эстер работала в «Саксе», потому что там-то мы в основном и виделись. Я рассказала, как внимательна она была к клиентам – большинство из которых присутствовали тут же, на похоронах. И еще я говорила об отменном вкусе Эстер. Меня всегда хвалили за чувство стиля, да я и сама всегда считала, что вкус у меня неплохой, – и этим я обязана Эстер. За прошедшие годы я не раз подумывала найти работу, но нужно было заботиться о Говарде и Барбаре; хоть у нас и была постоянная домработница, Глэдис, у меня все равно оставались обязанности. К тому же в наши времена на тех, кто работал, смотрели свысока. Несколько раз я заговаривала об этом с Говардом, но всякий раз он лишь смеялся:

– Мы что, нищие?

Посетив меня, Люси часто отправляется развлекаться дальше. Она встречается с друзьями в каком-нибудь окрестном баре, и я едва сдерживаюсь, чтобы не попроситься пойти с ней. Иногда я шучу, будто собираюсь присоединиться, и тогда она принимается подначивать меня:

– О, ты там всех девиц за пояс заткнешь! Давай принарядим тебя!

Как бы мне хотелось всего один раз – хоть разочек – пойти с ней и посмотреть, как она проводит эти свои вечера.

Еще Люси гораздо умнее, чем считает Барбара. Моя дочь хотела, чтобы Люси пошла учиться на юриста, по стопам Говарда, но я-то знаю, что это не ее. Люси поступила в школу дизайна Парсонса в Нью-Йорке и выучилась на модельера. Два года она работала личным помощником самой Донны Каран, а в прошлом году вернулась в Филадельфию, чтобы создавать собственную одежду. И знаете, что еще она сделала? Она взяла мою фамилию! Еще бы, ведь «Люси Джером» смотрится на этикетке гораздо лучше, чем «Люси Сутамолок». Как вообще можно носить фамилию Сутамолок? Когда Барбара впервые привела домой отца Люси и он сказал, что его зовут Ларри Сутамолок, я подумала, что в жизни не слышала ничего нелепей. Если произнести быстро, звучит почти что как «сущий олух». Попробуйте сами, повторите «Сутамолок» десять раз – увидите, что получится. Как бы то ни было, Люси Сутамолок превратилась в Люси Джером, и ее матери пришлось смириться, хоть ее это и уязвило немного. В конце концов, платья Люси продаются в лучших магазинах Филадельфии, по крайней мере некоторых из них: в «Пляже Таити», и в «Нит Вит», и в «Джоан Шепп», – и даже новый универмаг сети «Барнис», что открылся на площади Риттенхаус, заинтересовался ее одеждой. «Барнис»!..

Да, я знаю. Я так горжусь своей внучкой.

Одно из любимых занятий Люси – копаться в моем шкафу, выискивая фасоны, которые можно воспроизвести. У меня столько одежды скопилось за годы – я ведь никогда ничего не выбрасывала, – и можете не сомневаться: шкаф для хранения всего этого добра у меня что надо! До переезда в центр города я забила одеждой и обувью все до единого шкафы в нашем пригородном доме. В детской Барбары хранились мои костюмы от Шанель и Хальстона, купленные в 60-х и 70-х. В шкафу в гостевой комнате я держала все свои роскошные вечерние платья. Меха (когда еще можно было носить мех, не опасаясь, что эти ненормальные забросают тебя краской) вместе с прочей зимней одеждой хранились внизу. И еще был шкаф в моей комнате для повседневной одежды и обуви.

– Почему бы тебе не выставить все это на аукцион? – предложила Барбара, когда я начала готовиться к переезду.

Но об этом и речи быть не могло. Моя одежда хранит память обо всем хорошем, что было в моей жизни. Вместо альбомов с газетными вырезками, фотографиями и прочими воспоминаниями о минувшем у меня есть шкаф, в который вместилась вся моя жизнь. Вот костюм из бледно-голубой тафты от Оскара де ла Рента, который я надевала на свадьбу Барбары; вот великолепное белое вечернее платье от Джеймса Галаноса, с одним плечом и расшитое пайетками, – я купила его для какого-то торжественного приема в Нью-Йорке, на который мы с Говардом ходили как-то в 80-х; Говард тогда сказал, что я в жизни не выглядела красивее. Я никогда не расстанусь с этим вещами. Нетушки.

Поэтому я купила трехкомнатную квартиру и превратила одну из комнат в платяной шкаф. На ремонт ушло больше трех месяцев, но когда рабочие наконец сделали все, как я хотела, это стала моя самая любимая комната. Барбара меня не понимает. Зато Люси вполне разделяет мои чувства.

В гардеробной мы с внучкой можем торчать часами. Она делает зарисовки некоторых моих нарядов. Она даже скопировала фасон ярко-розового прямого платья без рукавов от Лилли Пулитцер; я купила его во время поездки во Флориду, в Палм-Бич. Это было в 60-х, еще до того, как Лилли Пулитцер приобрела имя в мире моды.

Люси назвала эту модель «платье Элли Джером».