Путешествие на «Париже» - Гинтер Дана - Страница 30

– Что ж, влюбленная парочка, оставляю вас одних! – к ужасу Жюли, воскликнула Симона. – Смотри, не возвращайся слишком поздно.

Она подмигнула Жюли и помахала им рукой.

– Очень рада с вами познакомиться, Николай! До свидания!

Симона зашагала к лестнице, а Николай, глядя ей вслед и широко улыбаясь, покачал головой:

– С твоей подружкой не соскучишься!

– Это верно, – неохотно согласилась Жюли.

Николай примостился на узкой скамейке и посадил Жюли к себе на колени.

– С другой стороны, ты, – прошептал он ей в ухо, – существо куда более привлекательное.

Он потер Жюли руки, чтобы согреть их, и крепко ее обнял. Жюли закрыла глаза и, тая в его объятиях, тихонько простонала. Она ему действительно небезразлична. Может, Симона из тех девушек, с которыми парни хотят дружить, и не более того?

Николай взял в свои руки ее лицо и наклонился к ней, чтобы поцеловать. Он нежно ласкал губами ее губы, пока она не приоткрыла их, и тогда он страстно ее поцеловал. Жюли почувствовала, как колотится ее сердце, как кружится голова, как ее пробирает дрожь, – хорошо, что она сидит. Николай, отстранившись, посмотрел ей в глаза, а Жюли потянулась к его лицу, робко провела пальцами по подбородку и губам, погладила взъерошенные волосы.

Николай уже склонился к ней, чтобы снова ее поцеловать, как вдруг на палубу высыпало с полдюжины пассажиров первого класса. Отужинав, с сигаретами в руках, они, прежде чем отправиться в бальный зал, вышли на палубу полюбоваться луной. Одна из женщин, проходя мимо скамейки и увидев на ней парочку, испуганно отпрянула.

– Боже мой! – хватаясь за грудь и поднеся к глазам лорнет, чтобы разглядеть этих двоих получше, воскликнула она; вид у нее был такой, будто она участвует в сцене из оперетты и неожиданно обнаружила на скамейке двух похотливых слуг.

Николай и Жюли мигом вскочили и, взявшись за руки, пустились бежать. Огибая тележки и вентиляционные люки, они неслись по палубе, пока не добрались до носа корабля. С минуту-другую они стояли, тяжело дыша и улыбаясь друг другу. А потом Николай схватил Жюли за талию и принялся кружить ее в вальсе.

– Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Считая по-русски, он кружил ее все быстрее и быстрее, пока оба, надрываясь от хохота, не упали на перила. Николай обнял ее за плечи, и, любуясь луной и темной морской гладью, они притихли.

– Вы, Николай, наверное, очень скучаете по России, – мягко проговорила Жюли и вдруг осознала, что и она покинула свою родину.

– Да, скучаю, – неторопливо кивнув, ответил он. – Но я скучаю по России, которой больше нет. Со времен революции она изменилась. Мы, русские, эмоциональные, сентиментальные и духовные. Поэтому отец и попросил, чтобы мне сделали эту татуировку.

Николай указал на темные линии на руке.

– Это православный крест. Он хотел, чтобы я помнил настоящую Россию, а не ту, которой она стала сейчас. Большевики – холодные, безбожные машины. – Он тяжко вздохнул и прижал к себе Жюли. – Теперь, похоже, все меняется.

– Я знаю, что вы имеете в виду, – кивнула Жюли. – Франция со времен войны тоже переменилась.

– Э, тоже мне война! – Николай сплюнул.

– А вы сражались? – спросила Жюли.

– Две недели! – Он резко, горько рассмеялся. – А потом я вышел из игры. Какими надо быть идиотами, чтобы гнить в окопах!

– Идиотами?! – вскричала Жюли. – Смелые люди боролись и погибали. А вы? Кем были вы? Дезертиром? Трусом?

– Эй, эй, успокойтесь! – Он схватил ее за плечи и посмотрел на нее в упор. – Я не трус! Если бы я жил, когда Наполеон напал на Россию, я бы сражался, и сражался с гордостью! Но эта война была безумием! Полной бессмыслицей! – Николай усмехнулся. – Никто из этих несчастных дураков в окопах понятия не имел, почему они там сидят и ждут, когда их убьют.

– Этими несчастными дураками были мои братья! – теперь уже разъяренная, воскликнула Жюли. – И они погибли! Но они никогда бы не сбежали и не оставили своих товарищей в окопах. Как вы могли?!

Жюли развернулась и побежала. Она слышала, как Николай звал ее, но не обернулась и влетела в первую попавшуюся дверь. Ее ноги мгновенно утонули в шелковистом ковре. Пробираясь по коридору, Жюли проскользнула рукой по панели красного дерева, задела занавеску из дамасского шелка. В воздухе пахло духами. Все еще дрожа от негодования, она замедлила шаг и с восхищением разглядывала место, куда нечаянно забрела. Сообразив, что это всего лишь коридор – проход из одного изумительного помещения в другое, она усмехнулась. Да, здесь была совсем другая жизнь!

Добравшись наконец до лестницы, она торопливо спустилась в более привычную часть корабля: металлические стены, веревочные перила, полы, покрытые линолеумом. Оказавшись в третьем классе, Жюли как можно тише пробралась в спальню и повернулась в сторону кровати мадам Трембле – убедиться, что ее начальница крепко спит. Но той на месте не было. Хорошо это или плохо? Симона, слава богу, спала. Жюли сейчас вовсе не хотелось говорить с ней о Николае. Она молча сняла платье – от него все еще исходил мужской запах: смесь машинного масла и пота. Как ни странно, ее это не рассердило.

Жюли забралась в постель и увидела на подушке оставленную ею книгу – рождественский подарок братьям еще до ее рождения. Привыкнув к тусклому свету, она вгляделась в обложку: на ней красовался царский курьер Михаил Строгов – под пулями повстанцев он бесстрашно мчался на коне вперед. Этот русский не был дезертиром. Чтобы прийти в себя, Жюли начала перелистывать страницы.

Перебирая мятые, засаленные, читаные-перечитаные листы, она вспоминала о братьях. На глаза ей попались темные пятна, похожие на отпечатки перепачканных машинным маслом пальцев. На одной из страниц Жюли заметила длинный тонкий след, словно кто-то заложил станицу травинкой. Кто же из них это сделал? А здесь страницами книги прихлопнули комара? Листая книгу, Жюли чувствовали близость к своим братьям, они точно были тут, рядом с ней.

Из потрепанных страниц она стала вынимать письма – дюжины писем от Лоика, редкие открытки от Эмиля и Дидье. «Идиоты». Она представила себе братьев: в военной форме, с усами, с веселой улыбкой на лице. «Несчастные дураки». Они ведь не думали так о войне, правда же? Они наверняка считали то, что они делают, важным… ожидая, когда их убьют. Они знали, за что они сражаются? Или они тоже считали войну бессмыслицей и сумасшествием?

Среди этих бесценных писем Жюли выбрала пожелтевший конверт – последнее письмо Лоика. Она осторожно развернула его – как и все остальные письма, от бесконечного сворачивания и разворачивания оно почти разваливалось на части. Оттого, что письмо было в чернильных пятнах и написано корявым почерком, Жюли всегда казалось, что Лоик писал его в окопе, присев на корточки.