Здравствуйте, доктор! Записки пациентов (сборник) - Нова Улья - Страница 8

— Да как обычно, господи, — ассистент обошла со спины и поместила внутрь слюноотсос. Слюноотсос хрюкнул и заскворчал.

— Ну у вас каждый раз что-нибудь новенькое, — Ангелина Витальевна зажужжала бормашиной. Боли не было, но вращательные движения странным образом отражались в мозгу. Как будто миниатюрное сверло с определенным ритмом проворачивалось непосредственно там. Вот миновало мозжечок, подобралось к височной доле, чудом не затронуло извилину Брока.

— В прошлый раз он чулки твои расплавил, — продолжала Ангелина Витальевна, — на спиртовке для фондю, а перед Новым годом? Перед Новым годом окурки в твоей кофейной чашке тушил.

— Да, — с гордостью согласилась ассистент, — он у меня такой. Абсолютно сумасшедший.

— Так что на этот раз? — Ангелина Витальевна отложила сверло и взяла плоский агрегат, напоминающий щипцы для завивки волос. Агрегат сиял разноцветной индикацией. К нему присоединялись неприятно тонкие иглы для манипуляций с каналами. На моей губе Ангелина Витальевна расположила железный крюк, от крюка вниз струился провод. Заземление?

— Губную помаду сварил, — счастливо вздохнула ассистент за плечом, — говорю, дурак совсем. Наломал все помады, сгреб в кастрюльку и сварил.

— Да ты что! — Ангелина Витальевна буквально опустила руки. — А смысл?

— Ревнует, — внушительно произнесла ассистент. — Голову потерял.

— Да не голову потерял, а просто идиот, — определила Ангелина Витальевна и вставила в канал длинную иглу. Она называла ее — профайл. Щипцы для завивки волос запищали. По тону писков Ангелина Витальевна корректировала свои действия. Крюк на нижней губе, профайлы в корне и слюноотсос. — Это надо же, помаду сварил, — продолжала возмущаться Ангелина Витальевна, — а в следующий раз он из тебя заливное приготовит.

— Нет, — неуверенно возразила ассистент.

— Или гуляш, — Ангелина Витальевна окинула взглядом добротные бедра ассистента, — или вон, каре ягненка.

— Перестаньте, — ассистент почти всхлипнула, — вы меня пугаете.

Зазвонил телефон.

— Приготовит и съест! — успела крикнуть Ангелина Витальевна, ловко меняя профайлы.

Ассистент нахмурилась и вышла разговаривать в коридор.

Когда у тебя долго, очень долго открыт рот, ты немного путаешься в итоге, открыт ли он еще или уже закрыт. В этом случае хорошо потрогать его пальцем.

— Сейчас контрольный снимочек, — предупредила Ангелина Витальевна, — не закрывайте рот, у вас там остался инструмент. Проходим в рентген-кабинет. Не закрываем рот.

В коридоре ассистент обещала трубке:

— Это было в последний раз!

Трубка, очевидно, соглашалась. Глаза ассистента лучились счастьем. Она переступала ногами на розовых каблуках. Сказала регистратору:

— Ой, ну я прямо не знаю. Девчонки, никогда не съезжайтесь с музыкантами. Ни в одном из них еще не остановилась до конца говорящая пуля Курта Кобейна.

Регистратор кивнула. Труба к щеке, датчик на десне, инструмент в канале, крюк на губе с проводом. Главный стоматолог у монитора похвалил Ангелину Витальевну:

— Отличная работа! И заднюю стенку сберегла ей, молодец. С передней-то сразу было ясно.

Лицо его просветлело. Обернувшись к публике, произнес выразительно:

— Что сделать, чтобы негр не болтался у вас на переднем дворе? Перевесить его на задний.

— Закройте рот, — предложила Ангелина Витальевна.

— Это же расизм, — сказала, наконец, я.

— Нет, — с жалостью посмотрела ассистент, — просто Главный любит хорошую шутку. Это у него фамильное. Его дед тюремным врачом работал, и отец нейрохирургом. Мама всю жизнь руководила народным хором и очень хорошо пела сама, правда, ей не разрешали дома. Нейрохирург ругался. И тюремный врач не приветствовал хорового пения. Но пошутить — очень даже. Корни.

У меня иногда, кроме припадков аутизма, случаются приступы цивилизованности. И если аутизм ничем особенным не грозит, разве что слабым голодом из-за невозможности пополнить запасы продовольствия, то во втором случае все много хуже. Потому что во время приступов цивилизованности я принимаюсь заниматься своим здоровьем. Немедленно.

В этот раз меня накрыло в понедельник утром. Опустивши ноги с кровати на пол, я поняла, что в течение тридцати, максимум сорока минут, должна сдать ПАП-тест (цитологическое исследование соскоба шейки матки), иначе жизнь моя не будет стоить ломаного гроша. Объяснений этому внезапному порыву нет, не было и не будет. В дальнейших действиях логика отсутствует тоже.

С нечищеными зубами схватила мобильник и позвонила любимому доктору. Сообщила о срочной необходимости в ПАП-тесте. Долго отвечала на взволнованные вопросы, что «ничего, ничего не случилось, но я же цивилизованная женщина?» Доктор велела приходить к шести вечера. Меня это устроило мало. Сорок минут — не больше! — оставалось времени вообще. Это было очевидно.

Чистила электрощеткой зубы и шустрила в Яндексе гинекологические клиники в центре города. Нашустрила. Выбрала ту, где меня обещали срочно принять в течение часа. Вызвала такси. Накрасила глаза.

Врачица мне сразу очень, очень понравилась. Она похлопала меня по раздвинутой ноге и ласково проворковала:

— Шейка-то какая кошмарная.

А впереди был телевизор. Плазменная обширная панель. На ней можно было и мне тоже рассматривать кошмарную шейку. Она была не ахти, может быть. Например, последовательно изорванная головами двух детей. А потом зашитая через край швом «вперед иголку». Но мне она дорога и такая. Другой не вырастет. Но врачица была несогласная.

— Вот так вот обрежем, — показала она широко рукой, — и отличненько будет! Без этого безобразия. Отвратительно выглядит.

И стала несильно шкрябать внутри. А я ей возьми и скажи, обиженная за шейку:

— Из цервикального канала вы взяли уже?

Она встрепенулась:

— Ну, — говорит, — если вы так уж настаиваете, возьму. Хотя, знаете…

Она не договорила. Но было понятно, как ей надоели капризные пациентки.

Вот. За все это удовольствие я отвалила более четырех тысяч рублей, однако самому интересному еще предстояло случиться на следующий день. Самое интересное началось с утра: бледное солнце, заваривается кофе, звонит врачица и светло замечает, что «диагноз подтвердился». Я даже не уточняю какой. Иду забирать результат, встревоженная.

Дают в руки малый белый листочек. Врачица торжествует. Говорит: «А я предупреждала, надо резать». Читаю на листочке, там немного, одно слово от докторской руки: гиперкератоз. И неразборчивая подпись. Спрашиваю:

— А это что?

— Это ваш результат.

— Результат чего?

— ПАП-теста, — отвечает она легко и листает какие-то бумаги на красивом письменном столе. Я ей мешаю, кажется.

Говорю сдержанно:

— Он странно выглядит.

Она пожимает плечами. Не соглашается. Ей вполне нравится, как выглядит этот результат.

Спрашиваю:

— Где результат исследования материала из эндоцервикса?

Она говорит, глядя строго мимо:

— Перед вами, женщина!

— Где результат исследования материала из эктоцервикса?

Она поджимает губы обиженно. Я знаю, что она сейчас скажет, и она говорит с достоинством:

— Вы не врач!

— А я и не претендую, — отвечаю, — но я много раз сдавала этот тест, и его результаты выглядят по-иному. Они выглядят вот так: «клетки многоклеточного и цилиндрического эпителия без атипии», «пласты чешуек плоского эпителия». Или там: «с участками метаплазированного эпителия». Все это отдельно для каждого образца. В протоколе исследования записывают то, что видят в микроскоп. Виды клеток. А это — вообще не протокол исследования.

Она горячится. Она встает и нервно ходит.

— Наша клиника работает на рынке медицинских услуг десять! Нет, двенадцать лет! Наши специалисты достигли несравненных высот в части диагностики и лечения! Ваш анализ — результат труда десятков людей! Специалистов высшего класса!

И вот она все это говорит, а я в очередной раз понимаю, что глупее меня нет вообще никого. Даже вот этот специалист высшего класса, подписавший малый белый листок, намного умнее. И я тихо встаю и незаметно ухожу. Кручинюсь и ем шоколад. Много. Скрываю ото всех свой очередной позор и потерю четырех тысяч.