Закон скорпиона - Боу Эрин - Страница 60

Талис установил и их.

А потом затянул.

Вмятины. Потом углубления. Боли нет, но есть ощущение неправильности, которое никакими анестетиками не убить. Они – во мне!

Не паниковать, Грета. Не паниковать.

Радиация муравьями ползает по лицу. Проникает в глаза и уши. Я подняла руку и дотронулась до «нимба». Талис положил пальцы поверх моих. Я чувствовала, как наши сенсоры встретились, соединились в сеть, подобные с подобными.

– Не смотри вниз, – сказал он.

Я сглотнула. Медленно опустила руки по швам. И случайно коснулась чего-то кожаного.

– Тебе не потребуются… – Я хотела сказать про ремни.

По лицу Талиса мелькнула тень улыбки.

– Тебе потребуются. – И он крепко пристегнул меня.

Нагнулся надо мной, замешкался, словно от неуверенности, а потом сдержанно поцеловал меня в кончик носа.

– Грета Стюарт, увидимся на той стороне!

И вышел из комнаты.

Я осталась одна. Мое одиночество эхом отдавалось от стен. Я сделала глубокий вдох и сосчитала его: один.

Два.

Моя вживленная база данных почувствовала, что я делаю, и принялась прокручивать миллисекундный отсчет.

Три. Четыре. В груди все сжимается – от откровенного страха.

«Да будет благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо имя… о, помоги мне…»

«Я выбрала это. Сила в выборе. Я заявляю. Заявляю».

Пять. Шесть.

Семь вдохов и выдохов и 25 172 миллисекунды спустя заработали лучи.

Есть ли смысл описывать мою смерть от прохождения токов индукции через мозг? Были магниты; они направили токи; я умерла.

«Это больно?» – спросила я у аббата.

И в ответ он выбрал слово «исключительно».

Больно было исключительно.

Есть порог, до которого ощущение не является болезненным. Есть другой, о котором мало кто знает, – за ним боль становится не просто ощущением. Для нее нет слов, хотя некоторые люди называют это светом, белым светом, вызванным перегрузкой умирающего мозга. Возможно, мне надо назвать это цветом – говорят, он есть у кварков. Кварки связываются попарно и по трое, так что их цвета соединяются и дают белый. Убери одного из связки и держи отдельно от других – и напряжение, «неправильность» окажется столь велика, что само пространство разорвется на части.

И создаст нечто новое.

Боже милосердный.

Магнитные поля проникают внутрь меня и вытаскивают каждый цвет по отдельности, единственный во вселенной.

Золотая кожа на спине Да Ся, изогнувшейся от наслаждения.

Оранжевые искры погребального костра, поднимающиеся в чернильно-темное небо.

Кипрей – серебряный и белый.

Высыхающая кровь Грего – винный.

Слоновая кость: потертая керамика пальцев аббата.

Серый: каменная дробилка яблочного пресса.

Черный: глаз камеры.

Цвета появляются быстрее и быстрее: оранжевые тыквы, синие орбитальные орудия, бежевая шубка Чарли, розово-красная тафта, ликующее многоцветье огоньков рождественской елки.

«Нет, – сказала я, глядя в камеру, – конечно, я не боюсь».

Рыжий: волосы моей матери, сверкающие бриллиантами.

Голубой: глаза Талиса.

Краснеющая Да Ся. Черные волосы Элиана, падающие ему на лицо. У него связаны руки.

И у меня связаны. Иначе я бы вырвала себе глаза.

Удар молнии. Ощущение накапливающегося заряда тянет и тянет. Она ударит в меня. Я превращусь в молнию. Я умру.

На мгновение все цвета превращаются в белый, в тоннель, в ликующее приветствие. Я оглядываюсь через то, что когда-то было моим плечом, и вижу под собой на столе тело, в конвульсиях рвущееся из ремней.

«Какая громадная! – кричит маленькая Да Ся, подпевая молниям. – Ты боишься?»

«Да».

Серая комната. Лучи исчезли. Коллиматоры и эмиттеры больше не стреляют, они – переохлажденные точки, синие, как звезды в моем приобретенном восприятии, – и света нет. Я одна плыву в темноте, среди звезд.

Информация.

Воспоминание о занятии любовью с Да Ся выводится в списке недавних обращений, под описанием происхождения термина «каскадный отказ» и теории квантовой хромодинамики.

Часы.

Двадцать девять минут пятьдесят четыре секунды.

От какого момента?

От момента поступления команды «Отсчет».

Воспоминание, к которому было недавно совершено обращение: подсчет вдохов и выдохов.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь – неполный список цифр / действительных чисел / положительных целых чисел. Кто-то подсчитывал вдохи и выдохи. Грета. Пора проверить, как Грета.

Не дышит.

Исправить: команда «Дыхание».

Она делает вдох.

Осмотр состояния: перегрев хранилища данных; перенаправить лимфу для охлаждения. Сильные гематомы на лобных буграх черепа. Остаточный ток в индуктивном контуре. Гормональный дисбаланс: адреналин, кортизол, серотонин. Незначительные переломы: пястной кости левого большого пальца; ладьевидной кости левого запястья.

Это…

(«Сохрани себя, Грета. Старайся изо всех сил».)

Забавно, да?

Почему?

Воспоминание, к которому было недавно совершено обращение: попытка вырваться из ремней. Перелом. Сравнение. Дважды сломано.

Забавно потому, что…

Надо опять начать дышать, да?

Я делаю вдох.

И.

Заявить, что… меня пытали. Быть «я» – значит заявить об этом. Повторный просмотр файла «Яблочный пресс»: страх, боль.

Что выигрывается? Легче закрыть файл. Закрыть «я».

На этот раз воспоминание приходит без моего обращения, возникает в органических структурах и накладывается на контур: голубые глаза Талиса, которые на самом деле глаза Рэйчел, а за ними – Талис, птица, запертая в клетке.

«Упрямым, как мул, страдающий зубами. Сравнительно легко переносить боль. В целом, Грета…»

И другой голос: «То, что останется от тебя, с большой степенью вероятности окажется неузнаваемо. Что ты, в любом общепринятом смысле этого слова, не выживешь».

Неузнаваемо. Я узнаю́ это тело, тело Греты, оно надето на меня, как платье, и сковывает движения.

«Ребрам не подняться… Не могу дышать. Я всего лишь картина, а все равно мне надо дышать. Тогда художник – а это Элиан, ну конечно, Элиан…»

Элиан. И Зи – берет меня за руку. Узнаю по форме руки. Да Ся.

Я не картина.

– Грета? – Голос звучит нежно. Я слышу в нем слезы. – Грета? Ну пожалуйста…

Я открываю глаза Греты.

Они оба здесь, Элиан Палник и Ли Да Ся, каждый возится с застежками ремней на моих руках. К дальней стене, поджав ногу, прислонился Талис. Выглядит спокойным, но все сенсоры работают на полную мощность: пылает, как если бы падал из космоса на Землю.

Застежка со стороны Да Ся расстегивается. Да Ся хватает руку, поднимает ее к лицу.

Эта рука сломана.

– Эта рука сломана, – говорю я.

– Ой! – Покраснев, она кладет руку на место. – Я не…

– Я преодолела боль, – говорю я. – Если хочешь, можешь держать.

– Ой, – снова говорит она. Руку не трогает.

Элиан освобождает мою вторую руку, но не касается меня.

– Можно вытащить эти винты? – спрашивает он Талиса.

– Это называется «нимб». – Талис выпрямляется и потягивается. – Правильно, мой ангел?

– Я не ангел, – говорю я.

Ангелы – чистые души без тела. Демоны – вселяются, а призраки – мертвецы, которые еще живы. Возможно, я демон или призрак, но… но…

– Кто ты тогда? – тихо, между нами, спрашивает Талис, сияя сенсорами.

Я знаю, что это важно. Мне не меньше, чем ему, интересно найти ответ. Мы ждем 3451 миллисекунду тишины, занятой обработкой информации.

– Я монстр, – говорю я.

И тогда на его лице расцветает улыбка, как вьюнок, оплетающий могилу.

– Добро пожаловать в клуб!

Глава 30. В коконе

Освобожденная от болтов и застежек, я села на столе и провела осмотр. Органические структуры мозга были, конечно, разрушены прошедшим по ним током, и, по всей видимости, повреждения окажутся обширными, но это не важно. База данных зафиксировала и память, и подсознательные «инстинкты», управляющие необходимыми функциями – дыханием и прочим. Из базы данных они были переданы индуктивному контуру. Он работал безупречно, посылая сигналы в мозг именно так, как требовалось.