Закон скорпиона - Боу Эрин - Страница 3

– Дети перемирия, объявлена война. Приказом Объединенных наций, волей Талиса, жизни детей воюющих сторон объявляются компенсацией за развязывание конфликта.

И прибавила:

– Сидней Джеймс Карлоу, ступай со мной.

Сидней стоял неподвижно.

Не пришлось бы его тянуть волоком. Мы все жили в этом страхе: что начнем визжать, что нас придется тащить силой.

Лебединая Всадница подняла брови – необычные, похожие на тяжелые черные щели. Сидней застыл как вкопанный. Уже слишком долго. Лебединая Всадница двинулась к нему – и тут, едва сознавая, что делаю, я шагнула вперед. Дотронулась до запястья Сиднея, там, где мягкая кожа сложилась складочками. Он дернулся и резко повернул голову. Зрачки закатились, глаза были почти белые.

– Я пойду с тобой, – сказала я.

Не умирать, потому что не моя очередь.

Не спасать его, поскольку спасти его я не могла.

Просто чтобы… чтобы…

– Нет, – прохрипел Сидней. – Не надо, я могу. Могу.

Он шагнул вперед. Рука его выскользнула из моей и шлепнула по ноге – с таким звуком падает на прилавок мясника шмат сырого мяса. Но Сидней заставил себя сделать еще один шаг, и еще один. Лебединая Всадница поддержала его за локоть, словно они участвовали в церемониальной процессии. Так они и вышли из комнаты. Дверь за ними закрылась.

И больше – ничего.

Ничего, совсем ничего. Тишина была не отсутствием звука, а жила сама по себе. Я чувствовала, как она проворачивается у меня внутри головы, зарываясь все глубже.

Мы семеро – точнее, мы шестеро – стояли бок о бок и неподвижно смотрели на дверь. Как-то не так мы стояли, но я не знала, как надо: сдвинуться ближе или отойти подальше друг от друга. Нас готовили к тому, как выходить из комнаты, но тому, что делать остальным, мы не учились.

У доски щелкнул брат Дельта.

– Наша тема была «Первая мировая война», – начал он.

– Ни к чему, Дельта. – Аббат склонил лицевой экран и окрасил его в мягкий серый тон. – Уже вот-вот звонок.

Аббат занимается своим делом дольше любого из нас, и он добр. Мы стояли. Три минуты. Пять. Десять. У меня начало сводить икры. Интересно, Сидней уже мертв? Наверное. Не знаю, что происходит в серой комнате, но происходит все быстро. («Я не жестокий человек», – так, судя по записям, говорил Талис. Но следующие после этого слова цитируют крайне редко: «В том смысле, что, строго говоря, я вообще не человек».)

Высоко над головой трижды прозвенел колокол.

– Дети мои, по расписанию, насколько я помню, сейчас ваша очередь дежурить по саду, – сказал аббат. – Идемте, я могу проводить вас до трансепта.

– Нет необходимости, – ответила Да Ся.

Однажды она рассказала мне о Синей Таре, самой гневной и наиболее любимой богине ее горного народа, которая славилась тем, что уничтожала врагов и распространяла радость. От этого образа мне было уже не избавиться. За голосом Зи стояли десять поколений королевской крови – а еще ледяные горы и миллион людей, считающих ее богиней.

Аббат лишь кивнул:

– Как тебе будет угодно, Да Ся.

Все вышли, теснясь поближе друг к другу. Я хотела пойти с ними – у меня тоже возникло это желание быть рядом, в стаде, – но, когда я попыталась идти, оказалось, что ноги меня не держат. Колени не гнулись, зато дрожали, как будто я таскала что-то тяжелое и только сейчас опустила.

Сидней.

И чуть было не я.

– Грета… – Рука Зи скользнула в мою.

И ничего больше.

С пятилетнего возраста я жила в одной комнате с Зи. Сколько раз она называла меня по имени? Но в тот момент она подняла его передо мной и держала, как зеркало. Я увидела себя и вспомнила, кто я. Да, заложница. Но еще – принцесса, герцогиня. Дочь королевы.

– Идем, Грета. Пойдем вместе.

И я заставила себя идти. Мы с Да Ся шли неспешно: две принцессы, идущие под руку. Так, вместе, мы и выбрались из темноты на летнее солнце.

Глава 2. Мальчик со связанными руками

Да Ся сплела руки на затылке и задумчиво поглядела вверх.

– Знаешь, однажды я буду управлять судьбой миллиона человек. Монахи трех орденов станут почитать меня за богиню. Мне будет подчиняться армия из десяти тысяч пехотинцев и пяти тысяч солдат легкой кавалерии. Но сейчас я не представляю, как заставить эту козу спуститься с яблони.

– Лупоглазка! Давай слезай! – заорала Тэнди, потому что на коз только и можно кричать.

Коза, которую и на самом деле звали Лупоглазка, подняла хвост. Дождем полились катышки. Тэнди отпрыгнула назад.

– По-моему, она застряла, – сказал Хан.

Мы остановились и вытянули шею. Верхушку древнего дерева все время подрезали, и шишковатые ветки опускались к земле. В раскрытой кроне и устроилась Лупоглазка, как будто она белка, а не коза.

– Они редко застревают настолько безнадежно, как кажется, – заметила я.

– Я говорю не о том, застряла она или нет, – возразила Зи. – Я говорю о том, стал бы мир лучше, если бы им управляли козы? У них есть определенная сноровка.

– Козы – это проклятие, – заявила Тэнди.

Сидней бы тут вступил. Поддразнил бы Тэнди за любовь бросаться обвинениями. А потом бы, наверное, вскочил на дерево и спихнул козу, как мешок с грязным бельем.

Вот только Сиднея нет. Уже пять недель прошло с тех пор, как Лебединая Всадница забрала его в серую комнату. Где-то там, далеко, на губернаторском корабле, стоящем близ Батон-Ружа, приспустили флаги. Произносили речи о жертвенности. А здесь, в Четвертой обители, среди людей, которые знали Сиднея и по-своему любили его, – нам здесь было тяжело даже произносить его имя.

– Проклятие – это, пожалуй, слишком, – скептически отозвалась я за навсегда ушедшего.

– Они – экологическая угроза. Ты представляешь хотя бы приблизительно, сколько миллионов акров земли козы превратили в пустыню?

– А я сыр люблю, – сказал Хан.

– Вдруг она и впрямь застряла? – спросила я. – Смотрите – копыто! У нее правое заднее копыто попало в промежность между вон теми ветками. Если она застряла, нам нужна садовая пила.

– И лестница, – ухмыльнулся Грего – может быть, оттого, что я сказала «промежность».

Но к счастью, на этот счет он промолчал, и они с Аттой пошли за инструментами.

Близился полдень – жаркий, сухой и ветреный. Яблоневые листья выглядели золотыми от пыли сверху и серебряными снизу. Солнечные блики падали сквозь них кружащимися монетками, а за садом расстилалась прерия, полная стрекота кузнечиков.

Коза сопровождала все наши действия комментариями. Ходили слухи, что Талис и его люди проводят эксперименты с загрузкой животных – сканируют их мозг и затем копируют данные в машины, чтобы усовершенствовать процесс загрузки людей, которые по-прежнему редко после него выживают. Говорят, такие животные-компьютеры порой разговаривают. В общем, я и так могла бы примерно перевести бесстрастное блеяние Лупоглазки: «Я коза. Я могу дотянуться до яблок. Я коза. Я на дереве».

Несмотря на жару и сыплющиеся сверху катышки, это были блаженные мгновения передышки. Яблони заслоняли нас от немеркнущего взгляда Паноптикона. Сквозь листву было видно, как он возвышается над главным зданием, весь хитиновый и блестящий, будто возведенный неким насекомым. В серебристой сфере на верхушке мачты помещался некий компьютерный разум – не человеческого типа, как у нашего аббата, но нечто совершенно машинное, не имеющее личности и никогда не спящее.

«Извиняюсь за постоянный жесткий надзор и все остальное», – говорит Талис.

Мы это знаем из Изречений – книги цитат великого Искусственного интеллекта, собранных в священное писание одной сектой из Северной Азии. Если ты Дитя перемирия, тебе подобает выучить Изречения наизусть. Глава пятая, стих третий: «Извиняюсь за постоянный жесткий надзор и все остальное. Но вам положено учиться управлять миром, а не строить заговоры, чтобы захватить его. Эту работу однозначно сделали без вас».

За четыре века Дети перемирия выучились не строить никаких заговоров. Но при этом мы научились искать потайные места и ценить маленькие радости. Укрытые от Паноптикона яблонями и пользуясь вызволением застрявшей козы как предлогом увильнуть от бесконечной работы в саду обители, мы принялись плохо себя вести, пусть и совсем скромно: сели в тенечке и стали есть яблоки.