Музейный роман - Ряжский Григорий Викторович - Страница 68

— Откладывает в сторону… одну, другую… их уже около десятка… Остальные аккуратно возвращает на место, раскладывает по старым местам… Отложенные остаются на столе… Так, дальше… осторожно снимает пиджак, кладёт лицевой стороной на пол… Там карман, да, именно так, он пришит по всей поверхности с внутренней стороны. Вижу крупную белую строчку по всему контуру… Вынимает тонкую папку, большую и, кажется, довольно гибкую… вытаскивает из неё листы, их… один, два, три… семь, восемь… Всё. Двенадцать… Так… отложенные убирает к себе в папку, а эти… Эти кладёт на место тех… Да, так и есть…

Ведьма глубоко вздохнула, прервав на секунду свой негромкий речитатив, при этом так и не разомкнув глаз. И вновь заговорила:

— Всё, убирает в сейф, включает сигнализацию, озирается, осторожно надевает пиджак… очень медленно, очень-очень… Идёт к выходу, отпирает дверь изнутри… делает щель, выглядывает наружу… Выходит, запирает… Идёт на выход… И… кажется, улыбается… — Ева открыла глаза, выдохнула. — Но в последнем не уверена, может, это мне только так показалось. В отличие от всего остального. — И уставилась на Алабина, глаза в глаза. — Что скажете, Лев Арсеньевич?

— Скажу, что даже если и так, то непонятно, с кого спрос. И с чем идти к правоохранителю. С несуществующей записью нашего с тобой путешествия на тот свет? Или с настойчивым требованием расслабить головную мышцу и довериться двум клиническим идиотам?

Слова его Ева пропустила мимо ушей. Просто уточнила, никак не отыграв лицом:

— Там ещё сообщник есть, Лев Арсеньич, я это знаю определённо, хотя и не видела, не показали.

— Знаешь, я почему-то именно так и подумал, — подхватил её мысль Лёва, успев иронично хмыкнуть. — Она же по большому счёту всегда мокрой курицей была, хотя любила и строгость навести, и лицо лишний раз сделать, и словами где надо нажать. Типичная фря из семьи мигрирующих военных с комплексом гарнизонной дочки. Вот только без нужного делу ума. Ей бы музеем Советской Армии заведовать, а не на нашей ниве подвизаться. Хоть и не положено так о покойниках, извини. И потом, смотри, её ведь, как любую профессиональную дуру, хорошо не просчитаешь. Она же, скорей всего, не разумом действует в предлагаемых обстоятельствах, а какой-нибудь идиотской эмоцией, сопряжённой с таким же бабским расчетом. Остальное — по остатку, с боговой, как говорится, помощью.

— Так нельзя о женщинах, — не согласилась Ева Александровна, — тем более о неживых. Пускай даже ими руководили преступные намерения. Женщина уже с самого начала заложник, и если она пошла на такое, то, значит, просто не могла не пойти. Я в этом абсолютно уверена.

— Добрая ты, Евочка, — вздохнул Алабин и плеснул на полтора пальца айлавки каждому, — а я вот не такой. Я из-за этой истории, если выйдет на поверхность, могу многого лишиться из того, о чём мечтал.

— Вы это о чём, Лёва? — не поняла Ивáнова. — Про что же вы такое мечтали?

— Я про то, моя дорогая, что если откроется подобный скандал, да ещё с международным резонансом, то никакой обмен уже не будет возможен. И пролетит наш с тобой военный авангард над милой родиной, махнув ей на прощанье лишь облезлым крылом. И снова у немцев приземлится. Где, собственно, сейчас и гнездуется. А ведь я хотел издать его, первым, где-нибудь в Швеции или, на худой конец, в Финляндии, на атласной бумаге, в суперобложке, со вступительной статьёй разоблачительного, но высокохудожественного содержания. — Он резко выдохнул носом и влил в себя очередную порцию вискаря. — Эх… — Алабин поднялся, пересел на диван, откинулся на спинку, прикрыл глаза. — Зато бабка наша, Всесвятская, та уж точно при своём останется и довольна будет, как никто другой, даже если этой самой дюжины от собрания лишится. Было триста, станет двести восемьдесят восемь — не радикально. Зато и дальше можно наседкой квохтать, сидя на чужом наследии. А на своё, выходит, наплевать. — И тут же прикрыл рот. — Извини, Ева, — но всё же продолжил, чтобы не потерять запала. — В общем, получит, чего добивалась. Она же меня, если на то пошло, для этого в госкомиссию по реституции и сунула, рубежи отстаивать. И чтоб врагу ни пяди земли, ни сантиметра в… Ну это… другое.

— Подождите, Лев Арсеньич, а в чём суть-то, я не поняла? Кто и чего у них там хочет?

Алабин с досадой отмахнулся:

— Да в том-то и дело, Евушка, что все желают всего. И так, чтоб без потерь. А к потерям относятся по-разному. Для первого лица, Путника нашего в ночи, надо, чтобы ушло с любым приятным ему результатом. Ему капиталы перемещать надо, углеводороды возить, потоки свои один-два-три прокладывать, северные, южные, всякие: газ такой, газ другой… вроде как для нас с тобой, для народа, какой чаще представлен бесноватыми патриотами да примкнувшей к ним ряженой мерзóтой под хоругвями и без. А этим надо, чтобы вообще ничего от нас и всё — оттуда, для пущей сохранности исторической справедливости. А жалкий остаток типа меня и ещё нескольких условно нормальных, те просто хотели бы обнулить ситуацию, забыв о распрях, понимая, что художественные ценности и культурные трофеи суть одно и то же. И не так важно место экспозиции, главное, чтобы было доступно. И чтобы культура, вообще, в целом, не разъединяла людей, а максимально сближала. Художественная цивилизация космополитична в самóй основе своей, и этого может не понимать либо совсем уж примитивный ишак, либо патриот из убогих. А добровольный обмен — это и есть лучший способ сделать шаг навстречу друг другу, взаимно признать ошибки, зачеркнуть ужасное прошлое и вместе наслаждаться подлинным искусством, в любом варианте. Да взять хотя бы текст, тоже любой. Не важно ведь по большому счёту, где и как ты его напечатаешь: хоть на атласной бумаге, хоть без неё, хочешь — здесь, у нас, хочешь — у них. Да где угодно — хоть в самóм Ветхом Завете запасной главой размещай! Кому надо, тот найдёт и прочитает, понимаешь? А на деле получается, те же самые силы, которые должны поддерживать здоровый образ жизни, по существу, помогают дурную болезнь эту ещё больше вглубь загнать, в очередную идиотскую неизлечимость. — Он вздохнул и подлил себе. — А тут ещё ты, понимаешь, являешься невесть откуда со всем этим нечеловеческим обаянием честной ведьмы и желанием всё и всем на хрен порушить.

— Ясно, — пробормотала Ева Александровна, ничуть не уязвлённая гневной филиппикой искусствоведа, — в таком случае предлагаю продолжить. Я тут подумала, пока вы обивали пороги к самому себе, что нужно бы ещё раз зайти и снова посмотреть. Её же, но в другом месте. Быть может… ну да. А почему, собственно, и нет.

— Ты это о чём?

— Совсем упустила из виду, Лёва… Возможно, в этом обнаружится ключ. Смотри. Помнишь, французский президент возжелал выставку отсмотреть, внезапно, ту, что из запасников? Ну, то есть не сам он, а жена его, как её…

— Карла, — подсказал он, — Бруни. Классная девка, по-моему.

— Да, Карла эта, в две тысячи восьмом. Так вот, нас тогда вызвали по срочной, всех смотрителей, расставили по местам и в экстренном порядке стали экспозицию готовить.

— И чего? — уже чуть нетрезво насупился Алабин и между делом всосал ещё одну, до дна.

— Так вот, мимо меня Шагала проносили.

— Да я в курсе… — махнул он рукой, — бабка его, как и теперь, в «могиле» держит, так до собственных похорон и дальше канифолить будет. Чего у неё там только нет: Симон Вуэ, Шарль Лебрен, Гюбер Робер, Жак Луи Давид и ещё куча всякого «могильного». А уж об импрессионистах даже вспоминать неохота, и какого класса всё! Моне, Ренуар, Сезанн, Гоген, Боннар, Дени, Матисс, Андре Дерен, Пикассо, Леже, Шагал тот же… — Он непроизвольно сжал и разжал кулаки. — Ну ничего, подождём… Если Женька Темницкий сменит её рано или поздно, то хоть и мутный он перец, как некоторые считают, но всё же мужик нормальный, свой. И жизнь, я уверен, при нём надёжно переменится к лучшему. Могилы эти бабкины распахнут, проветрят, просушат, сбрызнут антисептиком — и вперёд, на вольный воздух, на стеночки, на стеночки, ближе к народу. — Он кивнул Еве. — Ну, так и чего там, говоришь, не так с Марк Захарычем? Несли и тоже не донесли, как европейцев наших рисованных?