Музейный роман - Ряжский Григорий Викторович - Страница 63

— Здесь есть подлоги, Лев Арсеньевич, — сказала она, — и на некоторые из них я могу вам указать прямо сейчас. Я смотрителем здесь, в третьем зале.

— В каком смысле? — не понял он. — Что за подлоги?

— Не знаю, как лучше объяснить, — после короткой паузы пробормотала она, — но я уверена, что как минимум Вермеер — не Вермеер. И Тинторетто — тоже не он. Можете сами убедиться.

— Это вы шутите так? — не нащупывая пока даже малой тревоги, ухмыльнулся Алабин. — Вас как зовут, кстати?

— Ева, — коротко ответила она, — Ева Ивáнова.

— О как! — хмыкнул Лев Арсеньевич. — Даже не Иванóва.

— Вам нужно помириться с вашим папой, — внезапно проговорила она и посмотрела ему в глаза, ожидая реакции. Так было короче, чтобы достучаться. — Он страдает много лет. И ждёт, когда вы придёте к нему сказать, что вы его любите и всегда любили. Но так, чтобы он словам этим поверил.

Это был уже не Вермеер. И не Тинторетто. Это было нечто посерьёзней. На секунду Алабин замер. Затем развернулся вполкорпуса, дико посмотрел на неё и, чуть запинаясь, выговорил:

— Вы… вы кто… п-простите? Вы… откуда… в курсе моих личных дел?… И вообще… Как вы… я хочу сказать, откуда вы… — И умолк, глядя на неё.

Взгляд у него был растерянный и немало удивлённый.

— А пожилая женщина, которая за ним приглядывает, за папой вашим, она… — Ева чуть потупилась, но тут же взяла себя в руки. И продолжила: — Ей осталось около года, не больше. А если точней… — Она опустила веки, но тут же разомкнула их и закончила фразу: — Она умрёт через одиннадцать с половиной месяцев, где-то в феврале, накануне Дня защитника Отечества. Папа ваш будет ждать её к столу. Её и ещё одну пожилую даму, потому что они всегда отмечают этот день вместе, хотя вы об этом не знаете. Но она не придёт… Прасковья, кажется, или… Пелагея, что ли… Не вижу хорошо… Потом он станет ей звонить, но никто не ответит. А на другой день её найдут мёртвой у себя в кровати. Она скончается во сне, не почувствовав боли, потому что так уходят из жизни хорошие люди. А она как раз была именно таким человеком, Пелагея ваша или Прасковья. Вас, кстати, любила очень, с той поры, как в доме появилась. И всегда жалела. — И, не поднимая глаз, подвела черту: — Достаточно?

Алабина покоробило. Он поёжился и запустил руки в волосы. Затем резко отдёрнул их и сложил на коленях ладонями вниз. Наконец, интенсивно проморгавшись, отозвался:

— Вы что, ведьма, экстрасенс? Прорицательница? Какого чёрта вы сейчас мне всё это рассказываете?

— Я только знаю, что они — это не они, — продолжила она, проигнорировав его реплику, — и скорей всего, есть ещё, но я просто не проверила пока, времени не хватило. Но я уверена. Дальше сами решайте, Лев Арсеньевич, вы, как я знаю, человек заинтересованный, но только я не могу пока уловить, на что именно ваш интерес направлен. Хотя знаю наверняка, что вам не всё равно.

— Послушайте… э-э-э… Ева?… — Она утвердительно кивнула. — То, что вы сказали мне, про рисунки, про папу, и вообще… это, прошу прощения, не подстава какая-нибудь? Не розыгрыш? А то, знаете, страшновато как-то становится, если это не так. Может, договоримся с вами? — И выдавил нечто наподобие улыбки. — Вы отменяете свой колдовской приговор, я же, в свою очередь, оценив по достоинству вашу шутку, делаю вид, что ничего не было. И живём, как жили раньше, оба трудимся на Всесвятскую, каждый со своей стороны.

— Но вы ведь так не считаете, правда? — Она посмотрела на него так, будто не слышала того, что он только что произнёс.

— Что не считаю? — не понял он. — Что это розыгрыш?

— Нет, — помотала головой она, — я о том, что на самом деле вы ведь никогда не считали Малевича бесполётным предметником, как и не держали его за геометрического абстракциониста. А написали ровно наоборот, хотя это совершенно расходилось и расходится с вашей убеждённостью. Но вам хотелось, чтобы все вздрогнули. Все и вздрогнули, вам это удалось. — И улыбнулась. — Кстати, получилось вполне убедительно и даже красиво. Несмотря на то, что вы, как сами же себе придумали, обладаете лишь нижними векторами — Кожным и Анальным. Или я ошибаюсь?

Алабин молчал. То, что происходило сейчас на этой бархатной банкетке, более не подпадало ни под какие быстрые версии. Подстава отметалась напрочь, любое же остальное было окутано стремительно накатившей тьмой, полной и бесповоротной. В деле присутствовали двое: сам он, прозрачный, как фужер екатерининского стекла, и хромая девушка из музея — то ли волшебница, то ли колдунья, то ли друг, то ли враг. В любом случае, как ни взглянуть, это было нормальным нечеловеческим ужасом.

— Хотите ещё? — предложила хромая, явно намекая на любую прочую подробность.

— Вы страшный человек… — вяло усмехнувшись в слабой попытке скрыть подступившее отчаяние, покачал головой Лёва. И обречённо выдохнул: — Не хочу, спасибо. Хватило.

И тупо глянул на часы. Было ровно восемь, тик в тик.

— Они только что бýхнули у вас там, Лев Арсеньевич, восемь раз.

— Кто? — вздёрнулся он, уже готовый к очередной произвольно назначенной чертовщине. — Кого бýхнули, кто бýхнул?

— Часы ваши, которые у Арсения Львовича в гостиной, в углу, напольные, без гирь, деревянные, невысокие такие, с красивой резьбой. Во всяком случае, мне они именно такими видятся.

— Господи Боже… — едва слышно прошептал Алабин, — что это… за что?…

— А вот в Бога вы не очень, как я погляжу… — добила его местная ведьма, — то есть для вас Он существует, конечно, но в каком-то слишком уж далёком отрыве, пару-тройку раз в году вспоминаете, не больше, да и то когда уныние одолевает сверх привычного.

— А вот тут вы не правы, Ева, — не согласился он и нервически втянул носом воздух, — не унынием, а радостью когда охватывает. Тут вы ошиблись ровно на один важный знак, признайтесь.

Пора было завершаться. Ева Александровна поднялась, помогая себе палкой, и финально справилась:

— Так мы что-то с вами делаем или как?

Он тоже поднялся. Основной народ тем временем рассосался, остались лишь дотошные и нетрезвые. Они бродили из угла в угол, кто в поисках художественного наслаждения от пяти веков, а кто ища недовыбранный публикой питейный резерв.

— Давайте так, — помолчав, раздумчиво произнёс Алабин, — будем считать, что я вас услышал, но мне хотелось бы ещё подумать. Больно уж всё это звучит невероятно. — И предложил, подбивая итог этой более чем странной беседе: — Быть может, завтра, например, посидим где-нибудь, потолкуем уже предметней, если не возражаете. Вы как?

— Я освобожусь в семь, — кивнула она. — Буду ждать вас у лип перед служебным входом. — И неожиданно спросила: — Вы танцуете самбу?

— Что? — не понял он. — Какую самбу?

— А румбу, ча-ча-ча?

— В каком смысле? — снова не понял он. — Вы о чём, собственно?

— Это я так… — смутилась Ева, — не обращайте внимания, просто на язык упало.

Пока ехал к себе на Кривоарбатский, он непрерывно думал о загадочной ведьме из третьего зала. Верней, о её убийственных словах. О той тайной части озвученных ею сведений, что напрямую касались его работы о Малевиче и Татлине. Кроме него, в курсе того, о чём она поведала, был разве что Алабян. Лёва под номером вторым. И больше никто. Ни одна душа и ни единое тело. Это был даже не сюрприз. Это был прорыв в новое отвратительное пространство, вход в которое запрещён был всякому, помимо двух Львов, доброго и поганого, да и то не одновременно. «Ну допустим, — думал он, — хромая могла вызнать про отца, про Парашу, это несложно. Пускай даже про французский напольный „модерн“. И даже что без гирь, тоже допускаю, — выяснила как-то. Смерть Парашина прозвучала убедительно, слов нет, но пока всё же непроверяемо, и это так. Но откуда — про Малевича? Ведь никто не мог знать, что у меня в голове было и есть? Да я и сам иногда точно не могу сформулировать для себя же: от чего шёл, куда иду, зачем, во имя чего! А эта курица хромоногая сказала так, что до сих пор дрожь в коленках не унимается, чёрт бы её побрал, калеку перехожую…»