Музейный роман - Ряжский Григорий Викторович - Страница 48

— Мы ищем Иванова Александра Андреевича. Или же кого-то из его родных… — подхватила его слова молодая женщина и вежливо улыбнулась, явно пытаясь расположить к себе хозяйку жилья.

Это было заметно и по тому, как она слегка поёжилась и тут же робко опустила глаза. После этого старухе ничего больше не оставалось, как отступить на шаг и, учтиво произведя рукой приглашающий жест, выговорить скрипучим голосом:

— Проходите, прошу вас.

— Мы ненадолго, — заранее извиняющимся голосом сообщила Ева, — просто у нас к вам дело, довольно важное. Хотелось бы уточнить одну деталь.

— Или две, — угодливо подмахнул спутнице провожатый.

— Да нет уж, раздевайтесь, коли пришли. — Глазами старуха указала на вешалку красного дерева с изрядно потемневшим зеркалом. Однако тон её скорее не располагал к окончательно доброму общению, за которым явились непрошеные гости, нежели обещал искомой отзывчивости. Это была величественная дама. Всё ещё красивые руки, испещрённые сухими морщинами, как и её лицо, и длинная старческая шея, — всё говорило о непростом происхождении обнинской бабушки. И одета как-то не по-домашнему: лучше и странней, что ли, изящней, несмотря на всю эту обезличенную панельную жалкость. Длинная юбка однотонно-серой вязаной шерсти, до щиколоток. Короткий жакет мягкой ткани, явно из старых, но сохранивший форму и вид. Под ним хлопковая футболка с яркой диагональной полосой. Бескаблучные сапожки-ичиги с мягким носком и задником пожёстче. И наконец, воздушный шарфик, дважды фривольно перекинутый через шею и схваченный на лёгкий узелок чуть ниже ключиц, явно натурального шёлка. Ева поняла это по тому, как он переливался при тусклом освещении, отдавая света больше, чем получал. И кольца, одно и два, на правой и левой руке, с прекрасными камнями, тонкой работы в обрамлении. Лицо же… Лицо при всей породистой русскости имело едва заметную горбинку на тонком носу, что лишь добавляло аристократичности его обладательнице, заставляя даже малость не усомниться в дворянском происхождении её предков.

Они разделись и прошли в гостиную, географией своей, как и остальная часть жилья, неотличимую от Колиной с Галей квартиры. И осмотрелись. Мебель была больше случайная. Но вместе с тем некоторыми отдельными предметами обстановка многое говорила о владельцах. Верней, о жизни, из которой те происходили и часть которой удалось спасти, таща её за собой сквозь все варварские времена. Шестёрка отлично сохранившихся павловских стульев карельского корня, бюро в стиле жакоб с литыми бронзовыми накладками на корпусе. Консоль красного дерева с витым золочёным обрамлением по кругу. Книжный шкаф, тоже краснодеревянный, доверху заполненный книгами в переплётах, не оставляющих сомнения в первородной ценности их и времени издания. Скатерть, белоснежная, свеженакрахмаленная, с жёсткими уголками, отделанными бахромой и кружевом ручного плетения, покрывающая обеденный стол — дубовый, на прямых ногах, оканчивающийся резными львиными лапами с витым латунным пояском поверх каждой. Ну и по мелочам — впрочем, так же вполне понятным и столь же характерным, если знать предмет.

И главное. Вся гостиная была завешана картинами, в рамах. Пейзажи. Портреты. Натюрморты. Этюды размеров малых и побольше, точно так же качественно обрамлённые, и лишь малая часть работ окантована была недорогим, вполне уже современным багетом. Отсутствие средств в доме, несмотря на обилие живописи, угадывалось так же легко, как и концентрация культурного слоя, не требовавшего специального подтверждения. Да и речь хозяйки, чуть протяжная выговором, с явно питерским звучанием, избыточно правильная, к тому же с нескрываемо властной ноткой, никак не могла принадлежать ни наследнице колхозницы под серпом, ни парному ей рабочему под вздёрнутым над собой молотом.

Ева поняла всё и сразу. И ещё больше. Коля, оглядевшись, тут же умолк, предоставив говорить Еве, поскольку даже быстрее, чем требовали того обстоятельства, сумел мысленно соизмерить хозяйский статус с фактором собственного случайного пребывания среди этих стен. Разве что едва слышно бормотнул в сторону Ивановой, давая понять, что понимает своё место и лишнего не брякнет:

— Из бывших…

— Прошу…

Дама присела в большущее кресло, середины века так девятнадцатого, решила Ева Александровна: с подлокотниками, подножием и пюпитром для книги. Гостям же указала на диван в углу, обитый полосатым гобеленом, старенький, но всё ещё живой, хоть и скрипнувший отчаянно под весом двух незваных персон.

— Вольтеровское… — робко улыбнулась Ева, уважительно кивнув хозяйке на кресло.

Та удивлённо повела бровью:

— Да, именно так. Вольтеровское. Приятно, что отметили. Хотя не скрою, вы немного меня удивили.

— Александр Андреевич любил отдыхать в нём, да? — Ева решила не терять шанс разговорить старуху и продолжила, пытаясь заинтересовать её, насколько удастся, своим странным визитом. — Как я понимаю, ваш покойный брат предпочитал курить трубку, сидя именно в этом любимом им кресле? — И, протянув руку, провела пальцем по краю подставки для трубок. — Он, вероятно, выбирал длинные чубуки и закладывал не меньше фунта табаку разом, верно?

На этот раз хозяйка удивилась ещё больше и даже не попыталась этого скрыть.

— Так вы… — протянула она, но внезапно умолкла, вглядываясь в лицо незнакомки.

— Изумительная живопись… — Вместо ответа Ева с нескрываемым восторгом окинула взглядом стены, развернувшись сначала вполоборота и неспешно завершив панораму разворотом корпуса обратно. — В лучших традициях русского академизма второй половины девятнадцатого века. Я бы даже сравнила эти работы… — она встала и, приблизившись к двум расположенным по соседству пейзажам, внимательно всмотрелась в них, — с картинами Фёдора Бруни. Или возможно, даже Карла Брюллова, если подобное сравнение не обидит вас, Анна Андреевна. Я уже не говорю о Маковском, — добавила она, переведя взгляд на портрет неизвестного мужчины с бородой, средних лет, с ясными добрыми глазами, в лёгкой парусиновой курточке и светлой летней шляпе.

Тот задумчиво сложил руки на коленях, выразительно глядя вдаль перед собой. При этом кресло, в котором сидел, было явно тем самым, в каком в настоящий момент расположилась Анна Андреевна. Да и вид через оконный проём, краем своим вырисовывавшийся позади и чуть слева от него, никак не изменился. Тем более что и габардиновые шторы в едва ощутимый рубчик оставались ровно теми же, что были изображены на полотне.

На самом деле картины были так себе, вполне любительского письма, слабо выстроены композиционно и довольно эклектичные сюжетно. Было очевидно, что рука художника не привыкла класть, как надлежит то делать мастеру, пускай даже среднего звена. Если не сказать — много ниже. Так… народный Дом культуры, где краски за счёт казны, а угощенье на открытии — в складчину, шапкой. Однако то был не повод, чтобы выложить подобные недружественные соображения принимающей стороне.

Старуха на какое-то время замерла, но тут же взяла себя в руки, обретя прежнее хладнокровие. Впрочем, его хватило лишь на то, чтобы с некоторым трудом сформулировать свой так и не законченный вопрос:

— А вы, собственно, откуда зна-а… — и вновь умолкла, невольно проглотив финал собственной фразы.

Не удивился разве что Николай, заметно ободрённый тем, как развиваются переговорные дела. Он даже позволил себе незаметно покоситься в сторону проживающей, уже не скрывая лёгкого превосходства, поскольку являлся законным сопроводителем доброй белой ведьмы.

— Он выставлялся? — немного осмелев, между тем поинтересовалась Ева Александровна, уже зная, что не выгонят.

— Никогда… — покачала головой Анна Андреевна, — хотя и мог, как вы, вероятно, сами догадываетесь.

— Отчего так? — искренне удивилась Ева и добавила вдогонку своему же удивлению: — Я — Ева, а это, — она кивнула на своего спутника, — Николай. Он помогает мне в одном деле.

Тот с готовностью кивнул, молча привстал и сел обратно, обречённо разведя руками. Так, казалось ему, присутствие в культурном доме отчасти скомпенсирует неловкость конечностей и неумение вставить подходящее слово в интеллигентный разговор равно образованных собеседниц.