Музейный роман - Ряжский Григорий Викторович - Страница 45

И внимательно посмотрела в глаза чиновнице. В глазах этих вновь обнаружилась куча всякого, о каком Ивановой даже не хотелось думать, чтобы и тётку попусту не травмировать, и себя не отвлекать по ненужному для дела поводу. Она даже не стала накоротке заглядывать в раздел параграфа «жизнь — смерть», чтоб уж совсем дистанцироваться и от возможной сочувственной жалости, и от въедливого чувства настырной справедливости.

— Суток хватит вам? — дополнительно уточнила она. — А то я тут проездом, знаете ли, и чем скорей, как говорится, тем менее затратно для всех, да?

— Да о чём речь, родная вы моя! — Казалось, тётка даже немножечко возмутилась подобным недоверием дорогой её сердцу гражданки. — В соплю разобьюсь, Ева Александровна, а для вас сделаю! — уже почти выкрикнула она, потеряв последний страх. — Хоть и не по нашему ведомству это, сами понимаете. Тут же архивы тронуть надо и кой-чего ещё, тут и там.

И намекательно кивнула на окно и ещё дальше, в сторону вполне обезличенного, но всё ещё таинственного пространства.

— Вот и ладненько, — согласно кивнула Ева, — завтра в это же время я у вас. А теперь пойду, мне ещё на ночь устраиваться.

И подхватила палку.

— Ой! — почти с восторгом воскликнула инспекторша. — Так это… давайте к нам, может, драгоценная вы наша, у нас с мужем площади этой уймища, а сын-то отдельно уж который год.

Тут она на мгновенье сконфузилась, сообразив, что перешла запретный рубикон, но, резко кинув на посетительницу испытующий взгляд, так же быстро и успокоилась.

— Большое спасибо, — вежливо отозвалась Ева, — но думаю, я вполне решу этот вопрос сама.

— Тогда удаченьки вам, дорогая, завтра придёте — всё будет тики-тики, даже не сомневайтесь.

На этом и расстались, оставшись каждый со своим. Одна — со слабой надеждой на встречу с прошлым, другая — с известием о помиловании в результате отмены очередного смертного приговора.

Она вышла из здания загса и осмотрелась. Вариантов было два, и оба, считай, пропащие, если принять во внимание первый жизненный опыт в подобного рода делах: квартирное бюро или же самая недорогая гостиница, каких нету в природе и особенно в провинции. Однако ни первый, ни второй вариант не случился, поскольку сработал третий, не предусмотренный даже ею самой. Николай всё ещё нервически наворачивал мелкие круги неподалёку от дверей учреждения, в скорбном молчании запаливая одну сигарету от другой. Судя по окуркам, отработал пачку, не меньше. Заметив Еву, бросился вперёд, перехватил её руку, прижал к себе и, ни слова не говоря, потащил в сторону, позабыв на время о хромой сущности бывшей пассажирки. Внезапно остановился, выдохнул, начал говорить, мелко, сбивчиво, хрипло:

— Вы это, гражданочка, вы того… вы, пожалуйста, обождите, если можно… я тут вас ожидаю, извините, конечно, вот думаю, уйдёт она, в смысле, пропадёте навсегда, а я пропущу, не скажу, не спрошу… — Он перевёл дыхание и, не дав никак отреагировать, продолжил извергать слова, путаясь и волнуясь: — Вы вот сказали про меня, про нас про всех, а я-то поначалу не сообразил, что это ж и есть настоящая правда, какой честней не бывает и страшней тоже… Галина-то моя, я гляжу, какой уж месяц хитрит чего-то, и Серёга, смотрю, заикается, как не родной, а только я, верно, идиотничал да не хотел ничего такого видеть… а про собаку точно вы сказали, что не поедет с ней, даже если б позвала. Я ж её со щенка выкормил, даже когда от чумы загибалась, холера такая, а я всё колол её, колол так и сяк, нос щупал на жар, на холод, на остальное всякое, и сам же всё, сам, никому не доверял, так куда ж она теперь с ними, зачем, к кому… Вы ж ведь как в воду мою заглянули, ну прям как обухом по кумполу, с налёту, со всего размаху вашего — и всё в масть, в цвет, прям в лобину самую промеж рог моих паскудных…

Ева Александровна произвела робкую попытку мягко высвободить руку, но своим судорожным прихватом Николай будто запер её в стальные клещи и никак не отзывался на потугу хромой гражданки рассоединиться телами. Иванова же, стоя чуть в стороне от учреждения, всё ещё находилась под пытливым патронажем неудачника-возилы, добивающегося от неё неизвестно теперь уже чего. Она вполуха слушала несчастливца Колю и думала о том, что наконец-таки ей подфартило выбраться во внешний мир, в самый что ни на есть натуральный, трепетный и живой, больной своими недотёпами и радостный всякими чудаками, но по-любому так мало изученный. Хотя, казалось бы, сядь на поезд, и вот она, радость: только успевай мысленно перелопачивать основоположников немецкого, скажем, художественного романтизма с конца, к примеру, восемнадцатого века до середины, допустим, девятнадцатого, пересматривать главное из того, что создало ту чудную эпоху, что затронуло душу и самою` нежную плоть. Всех их. Юхана Кристиана Клаусена Даля с его «Вечерним пейзажем с пастухом», или с «Видом из окна на дворец», или «Извержением Везувия». Или взять Йозефа Антона Коха с его «Героическим пейзажем с радугой» — просто сердце останавливается от этой картины его. Ну а если уж до конца идти, то и Каспар Давид Фридрих с «Парусником», «Возрастами» и «Мужчиной и женщиной, созерцающими луну». И под завязку — Карла Шпицвега с «Прощанием», «Любителем кактусов» и наилюбимейшим от него же произведением, автора которого Ева сразу признала ещё на первой устроенной для себя проверке, — «Любовным письмом»… Или даже не так, иначе — успеть всего лишь, глядя на пробегающие мимо столбы, телом своим хромоногим соединясь со звуком, рождаемым перестуком железных колёс, мысленно посчитать на две, или нет, на четыре четверти, тридцать тактов в минуту — чистый ча-ча-ча. Или нет, снова не так, а вот так, как в румбе «Гуантанамера», — подчёркнутое обыгрывание первой доли: восьмая, восьмая, четверть — первая доля. Эротика танца, драма музыки, экспрессия чувств, эстетика зрелища! Или в самбе — то же почти, но и опять не так: ботафого, корта-джака, вольта, виск, крузадо, крис-кросс — пружинистые мягкие движения сменяют шаги с каблука!.. — и вот он уже, славный город Малоярославец с его скучной и нечистой привокзальной площадью, с бездарно-напыщенным в лучших советских традициях, витиевато-разбитным зданием городского загса. Ну и всё прочее здесь же, включая непутёвого Николая с другом его Серёгой и неверной женой Галей, с преданной, но тоже непутёвой псиной, хотя и не сдохшей от чумы, и дочкой, которая, как ни крути, станет со временем незаменимой для всякого дальнобойщика трассовой плечевой.

Тем временем Николай, финально выдохнув, чуть изогнулся и просительно заглянул ей в глаза, в самую-пресамую глубинную точку зрячих яблок.

— Так вы чего, собственно, хотели-то, Коля? — Свой вопрос она задала, исключив эмоции и тем самым намереваясь привести его в чувство.

— Я это… уважаемая…

— Ева Александровна меня зовут.

— Ну да, конечно, спасибо, Ева Александровна… — невпопад промычал водитель и тут же затараторил, чтобы не выпустить из рук подлетевшую на миг птицу удачи: — Я… это, я хочу сказать, спросить в общем, а нельзя вам… мне, в смысле, для меня, чтобы обратно всё это отыграть, взад, ну, чтобы не уводил он, Серёга, я имею в виду, и не уходила она с ним, и чтоб всё как раньше, а? — И, замявшись на пару секунд, вновь энергично забормотал: — Я ж вижу, что ты… что вы, ну этот, как его, экстразнáхарша, в смысле, наверно, колдунья по-белому, или как там у вас… наследная ведьма из чёрных… или кто? А шланги я уж сам глянул; и то правда ваша, давно не обследовал тормозную систему, а заодно тормозухи волью по самое горлó, у меня ещё в гараже осталось с того разá.

И снова изогнулся, вглядываясь в незвано пришлую госпожу удачу.

— Вам нужно с Галей вашей хорошо поговорить, — спокойно отозвалась Ева и мягко высвободила руку. — Всё возможно, но нужно разговаривать, понимаете, Коля? Просто люди должны разговаривать друг с другом, доброжелательно и без истерик, и тогда многое делается понятным обоим, если, конечно, есть ещё остатки прошлого чувства.

— Да, да, да, это вы правы, Ева Александровна! — быстро затараторил Коля и энергично закивал головой. — Есть они, есть у нас, зуб даю! — И тут же наглядно продемонстрировал наличие такого остатка, дёрнув сложенными в кольцо большим и указательным пальцем за правый боковой клык. — Но только… может, вы заместо меня, а? У вас получится, я знаю, — вы ж добрая и зла не желаете никому, ага? Я же сразу по вам же самой всё про вас же и понял, как только подошли ко мне с палочкой своей, а я и подумал, что вот эта вот девушка самое оно и есть, куда ни глянь.