Мокко. Сердечная подруга (сборник) - де Росне Татьяна - Страница 19

Лето. Каникулы. Никто не осмеливался спрашивать, что мы решили с отпуском. Да и какой отпуск? Я вообще перестала понимать, что значит это слово. Отпуск. Мы с Эндрю его даже не обсуждали. Но о Джорджии мы должны побеспокоиться. Завтра – последний день занятий. Не может же наша дочь провести все лето в Париже между больницей и домом! Нужно что-то придумать. Может, помогут мои родители? Или родители Эндрю?

Прошлым летом мы вчетвером ездили в Италию. Мы сняли домик в Лигурии, в Сан-Рокко, это между Портофино и Генуей. Машину пришлось оставить на стоянке довольно далеко от нашего нового жилища, возвышавшегося над бухтой, и подниматься по длинной дороге с чемоданами в руках. Дом оказался очень простым, поэтому понравился нам еще больше. Во всех четырех комнатах пол был выложен старинной плиткой. Чуть выщербленной и холодной. К морю вела крутая тропинка, спускаться по которой было намного легче, чем подниматься, особенно в жару. Она оканчивалась в пустынной бухточке, окруженной крупными серыми и скользкими камнями. И ни намека на пляж. Нужно было влезать на камни и с них прыгать в воду. Дети, которые привыкли к французским песчаным пляжам, где можно было заходить в воду медленно и чувствовать опору под ногами, испугались. Камни вызывали у них ужас, особенно у Джорджии. Малькольм больше опасался прозрачной глубины моря. Там, внизу, угадывались другие камни, темные, таинственные, и проплывали косяки переливчатых рыбок. Нам с Эндрю пришлось проявить терпение, показать, что в купании нет ничего страшного, зато мы одни в этом райском месте и они должны нам довериться. Когда же наши дети наконец оказались в теплом и поразительно красивом море, то завопили от радости и удовольствия.

Этим летом мы не поедем в Сан-Рокко.

Эндрю все еще разговаривал по телефону. Я больше не слушала. Наконец он повесил трубку. Я была спокойна. Мой муж наверняка ожидал вспышки, слез и криков. Но ничего такого не произошло. Спокойная, немного отстраненная Жюстин… Я чувствовала, что он наблюдает за мной, как и Джорджия. Наверное, оба спрашивают себя, что со мной такое. Почему я так мало разговариваю? Почему у меня такое пустое и равнодушное лицо?

Занимаясь приготовлением ужина, я размышляла о том, где взять силы, чтобы держаться. Чтобы верить. Верить, что того водителя арестуют, что Малькольм выйдет из комы. Эти два события казались такими масштабными, неосуществимыми. Когда Эндрю несколько лет назад признался, что имеет связь на стороне, я думала, что настал худший момент моей жизни. Он сам начал этот разговор, потому что чувствовал себя очень виноватым и больше не мог от меня этого скрывать. У меня же земля ушла из-под ног. Я вспоминала тот вечер, вытирая стол в кухне, и с горечью усмехалась. Худший момент в жизни! Невыносимое чувство, что тебя предали. Какая это безделица в сравнении с тем, что я переживаю сейчас! Но в ту ночь, в ночь признаний в Сен-Жюльене, я думала, что ничего больнее и ужаснее не бывает. Я заблуждалась. Но откуда мне было знать? Мы решили остаться вместе. Я сумела «перевернуть страницу». Мы любили друг друга. Это стало неприятным, болезненным воспоминанием, к которому я старалась не возвращаться. Но теперь… Теперь все было по-другому. Кома Малькольма изменила нашу жизнь. Все изменилось. Как если бы чья-то невидимая рука окрасила все в черный цвет.

– You OK? – спросил у меня Эндрю.

Во взгляде его читалось беспокойство.

Я ответила:

– Да, все в порядке.

Я старалась не смотреть на него. Я ушла укладывать Джорджию. Мы собирались вместе помолиться о Малькольме. Она не ложилась без этого спать. Мы вдвоем встали на колени и прочли молитву.

Слушая нежный голосок дочери, я поняла. Я все поняла.

Я поняла, что больше не смогу молча ждать. Поняла, что у меня закончилось терпение. И что пришло время взять дело в свои руки. Взять в руки свою судьбу и судьбу Малькольма. Если Эндрю может спокойно ждать, что ж, на здоровье! Если остальные тоже могут, пожалуйста! Для меня это невозможно. Я больше не могла сидеть сложа руки. Это было так очевидно, так понятно, что я чуть не засмеялась от радости. И ощутила, как бремя падает с плеч. Я почувствовала себя освобожденной.

Я уложила Джорджию и прошла в прихожую. Увидев в зеркале свое лицо, я подумала, что оно не мое, чужое. Лицо женщины, которую я не знала. Женщины с решительным, уверенным взглядом.

Женщины, которая больше не станет смиренно ждать, когда же зазвонит телефон.

– Джустин, это я.

Хрипловатый, низкий голос моей свекрови, Арабеллы Райт, на том конце провода. Она позвонила с вокзала Гар дю Нор, чтобы сообщить, что через полчаса будет у нас. Она приехала навестить the little one – малыша, своего внука.

Меня поражал рост этой женщины, ее изысканные манеры, горделивая посадка головы и густая грива серебристых волос, которые она никогда не красила, хотя, если судить по фотографиям, поседела Арабелла рано, к двадцати пяти – тридцати годам. Острый орлиный нос, маленькая головка и своеобразная походка – носками внутрь, колени трутся друг о друга – придавали ей сходство со страусом, правда, на редкость элегантным. При всем этом ей невозможно было отказать в грации. Она упорно говорила со мной по-французски. Это была для нее радость, повод для гордости. Речь у нее была довольно правильная, всегда «на вы», и она никогда не признавала себя побежденной, если нужное слово не приходило на ум. Мое имя она произносила именно так – «Джустин», выговаривая первую букву на английский манер, как «Дж», куда более жесткое и сухое, чем наше такое мягкое, слишком податливое французское «Ж».

Она полюбила меня сразу. С первой встречи, когда мы с Эндрю приехали к ним в Лондон на несколько дней. С Арабеллой все было легко – разговаривать, готовить в кухне, работать в саду, делать покупки. Она обожала ходить со мной по магазинам, спрашивала мое мнение по поводу каждой покупки – как мне нравится цвет, ткань, покрой, как если бы одного того, что я парижанка, было достаточно, чтобы быть специалистом в вопросах моды. А я таковым совершенно не являлась. Она познакомила меня с произведениями современных английских прозаиков, которые полюбились мне почти так же, как и Дафна дю Морье, – Пенелопа Лайвли, Роуз Тремейн, Джоанна Троллоп, А. С. Байатт. Она даже научила меня готовить «на английский манер», кудивлению моих родителей и друзей-французов. Теперь у меня получалось прекрасное kedgeree – жаркое из рыбы и риса с пряностями, coronation chicken – холодная курятина в мягком сливочном соусе с карри, даже сложнейший Christmas pudding – рождественский пудинг, который готовят в течение шести часов за два месяца до того, как будут подавать на стол.

Я всегда чувствовала себя прекрасно в их обветшалой двухэтажной лондонской квартире – неприбранной, с раскиданными повсюду цветными воскресными газетами, которые никогда не выбрасывались, грудами обуви у входной двери, шляпами всевозможных фасонов и размеров, нанизанными одна на другую на вешалках. Старый черный лабрадор Джаспер любил класть свою седеющую морду мне на колени, стоило присесть. Гари бесконечно слушал «Мессию» Генделя. В просторной неубранной кухне, занимаясь приготовлением салата из груш с сыром стилтон, Арабелла старательно, но не слишком попадая в ноты, напевала: «О daughter of Jerusalem, rejoice!» Я любила смотреть, как она готовит – в мужском фартуке, то и дело отбрасывая со лба выбившуюся из прически серебристую прядь и ловко управляясь со старенькой плитой «Aga».

Каждое утро, пока мы гостили у них, Арабелла готовила для меня свежевыжатый апельсиновый сок, спрашивала, хочу ли я на завтрак яичницу с беконом или наши с Малькольмом любимые мюсли «Grape-Nuts», кусочки которых обычно застревали в зубах. Свои газеты Гари обычно читал в священной тишине. Ему всегда первому наливали молоко из бутылки, привозимой каждое утро milkman,[39] – самое жирное и сладкое. После завтрака он уводил Джаспера на прогулку. Пес при виде поводка обретал вторую молодость. Арабелла говорила о собаках, как если бы речь шла о людях. В конце улицы располагался сад, от которого у каждого жителя Квин Гейт Плейс был свой ключ. Сад содержался в безукоризненной чистоте. Джасперу позволяли бегать не по всему саду, а в определенном месте, и хозяин сразу же убирал за ним экскременты. «Come on, old boy! – говорила Арабелла тяжело дышащему Джасперу. – Such a lazy fellow!»[40] Пес устало смотрел на меня, прекрасно понимая, что его назвали лентяем. С тех пор как пустили экспресс «Eurostar», я часто привозила детей к дедушке и бабушке. Раньше путь был долгим и непростым. Теперь же несколько часов – и мы оказывались в центре Лондона.