Маэстра - Хилтон Л. С. - Страница 12

– А откуда тогда она попала в «Урсфорд»?

– Ну уж точно не от нас. Если бы мы упоминались в провенансе, Руперт бы не преминул написать об этом в каталоге.

– Значит, от них?

Два ведущих аукционных дома Лондона всегда находились в состоянии жесткой борьбы, как Оксфорд и Кембридж, поэтому сотрудники никогда даже не произносили название конкурирующей организации вслух.

– Конечно, «Урсфорд» могли приобрести ее у частного лица, но шансов немного, скорее всего, ты прав. Но что толку? Они все равно ни за что не разрешат мне воспользоваться их архивом…

– Один мой старый приятель работает у них в хранилище «старых мастеров». Он легко может провести тебя в архив. Если хочешь, прямо сегодня, в обеденный перерыв. Кстати, почему тебя так заинтересовала эта картина?

– Не знаю… Просто не хочу, чтобы мы совершили серьезную ошибку.

У меня не было желания объяснять Дейву, что мое внезапное превращение в Нэнси Дрю связано с тем, что я решила завоевать наконец хоть какое-то уважение среди коллег и спасти лицо нашего дома от публичного позора. Стаббс – дело серьезное, «Британские картины» всегда в первую очередь выставляют на аукцион шедевры, на которых присутствуют животные. Я сгорала от нетерпения, предвкушая, как разоблачу подделку на следующем собрании и в мою честь будет устроен благодарственный обед в зале для заседаний совета директоров, а потом меня повысят. Мне хотелось доказать им, что я способна на большее, чем возбуждать стариков-извращенцев вроде полковника Морриса. Это мой шанс добиться успеха благодаря моим знаниям и таланту, шанс доказать, что я могу работать на высоком уровне!

Вообще-то, мне полагался час на обеденный перерыв, но я вполне могла позволить себе немного задержаться, если учесть, что все остальные сотрудники считали своим неотъемлемым правом обедать около трех часов. К тому моменту, как я добралась с Пикадилли на Нью-Бонд-стрит, у меня в запасе оставалось еще около сорока минут.

– Вы Майк? Друг Дейва? Меня зовут Джудит Рэшли, огромное спасибо за то, что согласились помочь мне, у нас в отделе сейчас настоящий цейтнот!

Я с трудом сдержала улыбку, заметив торчащую из заднего кармана джинсов Майка книжку под названием «Крушение надежд: правдивая история о материнской любви, супружеской измене и хладнокровном убийстве в штате Техас».

– Я вас туда проведу, а потом уйду на обед. Вы тоже торопитесь, вот и хорошо, но если кто-нибудь у вас спросит, почему у вас нет пропуска от главы отдела, меня в это не втягивайте, договорились?

– Конечно! Мы очень ценим ваше понимание! Как я уже говорила, у нас полный цейтнот, еще раз большое спасибо!

Архив наших конкурентов находился в галерее с чудесными резными панелями на стенах и видом на Сэвил-роу. Они тоже так и не удосужились оцифровать архивные материалы, и, глядя на длинные ряды массивных двустворчатых книжных шкафов начала XVIII века, казалось совершенно невозможным, что даже настоящему гению систематизации удастся разобраться в этом хаосе. Кроме меня, в архиве работало еще несколько человек, в основном мои ровесники, практиканты и ассистенты, которые с нетерпением ожидали обеденного перерыва и украдкой строчили эсэмэски на своих телефонах. На меня никто из них внимания не обратил.

Если датировка картины верна и она действительно написана в 1760 году, то между ее созданием и закрытием «Урсфорда» в 1913-м прошло около ста пятидесяти лет, однако ярлык был отпечатан на машинке, а значит, галерея приобрела полотно не раньше 1880 года, следовательно, логично начать именно с этого периода. К счастью, наши дома использовали одну и ту же систему каталогизации, так что я начала просматривать карточки, на которых значилось название картины, иногда прилагалась фотография, а также информация о дате покупки и цена. Обновление карточек каталога – одно из самых жутких занятий, которое мне волей-неволей пришлось освоить. Стаббс попадался довольно часто, но наше полотно ни одному из описаний не соответствовало. Обнаружила я и несколько работ его учеников и подражателей-современников, причем пять из них датировались как раз периодом с 1870 по 1910 год. Одна работа вполне могла оказаться подлинным Стаббсом, идентификационный код ICHP905/19, что означает «Important Country House Pictures English Paintings» (Важные английские полотна дома «Кантри-Хаус пикчерс»), которая была продана в 1905 году в качестве лота номер девятнадцать. Я бросилась к стеллажам, схватилась обеими руками за ручку ящика с этикеткой «1900–1905» и с трудом раскрыла его. Быстро перебирая карточки, я наконец добралась до 1905 года в поисках пометки «Important Country House Pictures». Вот она! «Собственность графа: „Герцог и герцогиня Ричмонд на скачках“. Продано У. Э. Свиту, эсквайру, ушла с молотка за 1300 гиней». Судя по всему, имеется в виду граф Галифакс, обладатель одной из самых богатых коллекций Стаббса в стране. Так, похоже, это все-таки подлинник… К своему удивлению, я испытала извращенное разочарование. Мой блестящий план по спасению Руперта от катастрофической ошибки рухнул. Что ж, такое случается, когда эксперт при оценке принимает подлинник за работу кого-то из подражателей, вот и все. Ошибку совершила я, а не Руперт. Ладно, смогу хотя бы предоставить полезную информацию для провенанса, Руперт наверняка это оценит.

Обратно я шла вдоль торговой галереи «Аркада Берлингтона», заглядываясь на витрины магазинов кашемира и очаровательные шкатулки с макарони в кондитерской «Ля дюре». Подумала, что на заработанные в клубе деньги можно будет купить какой-нибудь хороший классический свитер. Однако что-то все же не давало мне покоя. 1300 гиней – довольно внушительная сумма по меркам 1905 года, однако из-за шумихи, которая поднялась в отделе по поводу Стаббса, про минимальную цену никто даже не спросил. Поднапрягшись, я вспомнила, что на последней странице каталога мелким шрифтом была обозначена цена восемьсот тысяч. Но это же бред! Если картина и вправду подлинная, то с какой радости Руперт назначил за нее такую низкую стартовую цену?!

Когда я вернулась в отдел, на месте была только Фрэнки, с аппетитом уплетавшая огромный сэндвич с сыром из какой-то жуткой забегаловки в «Краун пассаже». На улице, как всегда, было влажно, я сразу заметила, что от куртки, накинутой на спинку кресла, разит лабрадором, и тут же прониклась к секретарше особой нежностью.

– Фрэнки, – спросила я, – ты, случайно, не помнишь, куда положила записи, которые я привезла из Уорминстера пару-тройку месяцев назад? Насчет Стаббса?

– Наверное, попали в материалы для подготовки аукциона. Руперт прямо в восторге!

– Да-да, конечно… Я просто хотела взглянуть одним глазком.

Фрэнки протянула руку к одному из стеллажей, сняла с полки толстую папку, пролистала и покачала головой:

– Не-а, нету. Только записи Руперта и фотографии после чистки. Поискать?

– Да нет, не надо. Извини, что отвлекла тебя в обеденный перерыв.

И все-таки что-то с этой картиной не так! Заглянув в офисную телефонную книгу, я переписала нужный номер, заперлась в кабинке нашего обшарпанного туалета и позвонила. К телефону подошла миссис Тайгер. Я не имела чести познакомиться с ней: во время моего визита она гостила у сестры в Бате, что, в принципе, меня не очень расстроило, поскольку мы с Тайгером смогли отправиться на экскурсию в конюшни. Голос у миссис Тайгер звенел как колокольчик.

– Добрый день, это Джудит Рэшли. Несколько месяцев назад я приезжала к вам в Уорминстер, поскольку ваш муж любезно позволил мне взглянуть на картину с лошадьми.

– Ах да. Что ж, нам было приятно оказать вам услугу. Чем могу быть полезна?

– Вы, должно быть, очень довольны результатами оценки?

– Ну как вам сказать, в глубине души мы и сами не особенно верили, что это подлинный Стаббс. Хотя тот парень все равно предложил нам отличные деньги.

– Покупатель?

– Ну, тот мужчина, который заезжал за ней.

– Конечно, – торопливо сказала я, – Руперт!