Ты кем себя воображаешь? - Манро Элис - Страница 13

Грейпфрут еще никто не называл.

Правду сказать, Фло сочла бы грейпфрут на завтрак таким же излишеством, как, скажем, шампанское. Она даже в лавке не продавала грейпфрутов. Вообще свежих фруктов почти не продавала. Кроме редких пятнистых бананов и неаппетитных мелких апельсинов. Фло, как большинство деревенских жителей, верила, что любая сырая еда вредна для желудка. У Розы в семье тоже завтракали овсянкой и чаем. Летом овсянка сменялась воздушным рисом. Первое утро, когда в миску сыпался воздушный рис, невесомый, как пыльца, было таким же праздником, так же вселяло надежду, как первый день, когда можно пройти по твердой подсохшей дороге без калош, или первый день, когда можно оставить дверь нараспашку, — краткий блаженный отрезок времени между морозом и мухами.

Роза была очень довольна своей выдумкой про грейпфрут и голосом, которым она это сказала: смелым и громким, но естественным. Иногда у нее в школе полностью перехватывало голос, сердце сжималось в подпрыгивающий мяч и застревало где-то в горле, и пропотевшая блузка липла к телу, несмотря на дезодорант-антиперспирант «Мам». Нервы у Розы были изодраны в клочки.

Несколько дней спустя она шла домой — через мост — и кто-то ее окликнул. Не по имени, но она знала, что эти слова предназначены для нее, так что она стала осторожней ступать по доскам и прислушалась. Голоса, кажется, звучали снизу, хотя в щели меж досками Роза не видела ничего, кроме текущей воды. Должно быть, кто-то спрятался у опор моста. Говорили нараспев, так тщательно изменив голос, что было даже непонятно, мальчишка это или девчонка.

— Половинка грейпфрута!

Еще много лет до Розы по временам доносились эти слова — внезапно, из проулка или затемненного окна. Она никогда не подавала виду, что слышит, но вскоре ей приходилось поднимать руку к лицу, вытирать пот с верхней губы. Когда строишь из себя что-то, приходится попотеть.

Она легко отделалась. Опозориться в школе было проще простого. Жизнь в старших классах, в резком чистом свете, изобиловала опасностями, и никто никогда ничего не забывал. Например, Роза могла оказаться девочкой, потерявшей прокладку. Эту прокладку, должно быть, кто-то из деревенских носил в кармане или за обложкой учебника, чтобы использовать посреди школьного дня. Так делали многие, кто жил далеко от школы. Так делала и сама Роза. В туалете для девочек был автомат по продаже прокладок, но он всегда пустовал — сколько ни бросай в него монеток, он ничего не выплевывал. В школе ходили легенды о двух деревенских, которые сговорились в обед пойти к завхозу и потребовать, чтобы он загрузил автомат. Без толку.

— Которой из вас он нужен? — спросил завхоз.

Девчонки обратились в бегство. Потом они рассказывали, что в каморке завхоза под лестницей стоит засаленный старый диван и скелет кошки. Девчонки клялись, что это правда.

Прокладку, видимо, уронили на пол — скорее всего, в гардеробе. Потом кто-то протащил ее контрабандой в стеклянную витрину в актовом зале, где стояли завоеванные школой спортивные кубки. Там ее увидела вся школа. Оттого что прокладку таскали и складывали, она утратила свежесть, помялась, и легко было вообразить, что она приобрела такой вид от трения о тело. Вышел большой скандал. На утреннем собрании директор упомянул «омерзительный предмет». Он поклялся обнаружить, обличить, подвергнуть бичеванию и исключить из школы преступника, поместившего «предмет» на всеобщее обозрение. Все девочки в школе заявляли, что непричастны. Теории плодились. Роза боялась, что она первый кандидат в хозяйки прокладки, и испытала облегчение, когда виноватой объявили угрюмую крупную девочку из деревенских, по имени Мюриель Мейсон. Она ходила в школу в платье из грубой шерстяной ткани, и от нее пахло немытым телом.

Теперь мальчишки спрашивали ее в лицо или кричали ей вслед:

— Эй, Мюриель, у тебя сегодня эти дела?

Однажды Роза услышала на лестнице, как одна старшая девочка говорит другой: «На месте Мюриель Мейсон я бы покончила с собой. Покончила бы с собой». Она говорила это не с жалостью, а с раздражением.

Каждый день, приходя домой, Роза рассказывала Фло, что сегодня было в школе. Фло как завороженная выслушала историю с прокладкой, и потом спрашивала, не открылось ли чего нового. О половинке грейпфрута Фло не узнала никогда. Роза рассказывала только о случаях, в которых проявила себя с лучшей стороны или была внешним наблюдателем. И Фло, и Роза придерживались того мнения, что ловушки и провалы — это для других. Стоило Розе покинуть место действия, перейти мост, превратиться в комментатора, и в ней происходила разительная перемена. Страх куда-то исчезал. Она говорила громко, скептически, расхаживала походкой «от бедра» в юбке из красно-желтой шотландки, даже хорохорилась.

Фло и Роза поменялись ролями. Теперь Роза несла домой истории, а Фло знала имена действующих лиц и жаждала услышать про них что-нибудь новенькое.

Конь Николсон, Дел Фэрбридж, Коротышка Честертон, Флоренс Доди, Ширли Пикеринг, Руби Каррузерс. Фло ежедневно ждала новостей об их деяниях. Она звала их клоунами.

— Ну-ка, что твои клоуны вытворили сегодня?

Фло и Роза сидели на кухне — при открытых дверях в магазин, чтобы увидеть, если придет покупатель, и на лестницу, чтобы услышать, если позовет отец. Отец лежал в постели. Фло варила кофе или приказывала Розе взять пару бутылочек кока-колы из холодильника.

Вот типичная история из тех, что Роза приносила домой.

Руби Каррузерс была шлюховатая девчонка, рыжая, с сильной косиной. (Одно из капитальных различий между нашими временами и тогдашними — во всяком случае, в деревне и местах вроде Западного Хэнрэтти — заключалось в том, что косоглазых не пытались лечить и кривым зубам предоставляли торчать, как им вздумается.) Руби Каррузерс работала у Брайантов, владельцев скобяной лавки: она убиралась у них за харчи и стерегла дом, когда они уезжали: они часто ездили то на скачки, то на хоккей, то во Флориду. Как-то раз, когда она была в доме Брайантов одна, трое мальчишек пришли ее навестить: Дел Фэрбридж, Конь Николсон и Коротышка Честертон.

— Чтобы посмотреть, не обломится ли им чего, — вставила Фло. Она взглянула на потолок и велела Розе говорить потише. Отец не терпел болтовни на эту тему.

Дел Фэрбридж был смазливый мальчик, полный самомнения и не очень умный. Он сказал, что зайдет в дом и запросто уболтает Руби, а еще попробует ее уговорить, чтобы она дала всем троим. Чего он не знал, так это того, что Конь Николсон уже назначил Руби встречу под верандой.

— Там небось пауки, — сказала Фло. — Но им, наверно, все нипочем.

Пока Дел блуждал по темному дому, ища Руби, она была под верандой с Конем, а Коротышка — он был в курсе заговора — сидел на стреме на ступеньках веранды и, конечно, внимательно прислушивался к ритмичным ударам и тяжелому дыханию.

Потом Конь вышел и сказал, что пойдет в дом поищет Дела — не для того, чтобы просветить его, но чтобы посмотреть, как сработала их шутка. По мнению Коня, это был самый важный момент всего плана. Конь нашел Дела в буфетной, где тот пожирал маршмеллоу. Дел сказал, что Руби Каррузерс не стоит того, чтобы на нее поссать, что ему дают девки, которым она в подметки не годится, и что он пошел домой.

Коротышка тем временем заполз под веранду и занялся Руби.

— Господисусе! — воскликнула Фло.

Потом Конь вышел из дома на веранду, и Руби услышала топот над головой. Она спросила: «Кто это там?» — и Коротышка сказал: «Да это просто Конь Николсон». — «А ты тогда кто такой, черт тебя дери?» — закричала Руби.

Господисусе!

Роза не стала рассказывать, что было потом. Руби разозлилась, села на ступеньки веранды — вся извозюканная в земле, даже в волосах земля, — и отказалась от сигарет и кексов (упаковку кексов Коротышка стащил в продуктовом магазине, где работал после школы, и к этому времени она, должно быть, вся раздавилась). Мальчишки стали дразнить Руби, спрашивая, в чем дело, и наконец она сказала: «Я считаю, я имею право знать, кому даю».