Справедливость. Как поступать правильно? - Сэндел Майкл - Страница 37

Вопрос 2. По-видимому, Кант предполагает, что действия в соответствии с долгом и автономные действия — это одно и то же. Но возможно ли это? Действие в соответствии с долгом означает повиновение закону. Можно ли совместить повиновение закону со свободой?

Ответ. Долг и автономия идут рука об руку только в том особом случае: если я сам являюсь автором закона, которому я должен подчиняться. Мое достоинство свободной личности состоит не в подчинении нравственному закону, а в том, что я и являюсь автором «этого закона… и подчиняюсь ему только на этом основании». Когда мы повинуемся категорическому императиву, мы подчиняемся закону, выбранному нами самими. «Достоинство личности… в том, что она устанавливает моральный закон и достоинство человечества состоит именно в этой способности устанавливать всеобщий закон, хотя бы и с условием, что в то же время оно само будет подчиняться именно этому закону»[181].

Вопрос 3. Если автономия означает действие в соответствии с законом, который я сам себе даю, что гарантирует то, что каждый изберет себе один и тот же нравственный закон? Если категорический императив — продукт моей воли, разве не возможно, что другие люди выдвинут другие категорические императивы? Кант, по-видимому, полагает, что все мы согласимся с одним и тем же нравственным законом. Но как можно быть уверенным в том, что разные люди не думают по-разному и не приходят к разным нравственным законам?

Ответ. Когда мы актом воли создаем моральный закон, то делаем выбор не между мной и вами, между конкретными личностями, каковыми мы являемся, а действуем как разумные существа, участвующие в том, что Кант называет «чистым практическим разумом». Так что считать, что моральный закон зависит от нас как от индивидов, — ошибка. Разумеется, если мы рассуждаем, руководствуясь своими индивидуальными интересами, желаниями и целями, мы можем прийти к какому угодно количеству принципов. Но эти принципы будут принципами не морали, а всего лишь благоразумия. Если мы используем чистый практический разум, мы абстрагируемся от своих особых интересов. Это означает, что каждый, кто использует чистый практический разум, достигает одного и того же вывода и придет к единственному (всеобщему) категорическому императиву. Таким образом, «свободная воля и воля, подчиненная нравственным законам, — это одно и то же»[182].

Вопрос 4. Кант утверждает: если мораль — нечто большее, чем дело благоразумного расчета, то она непременно должна принимать форму категорического императива. Но каким образом мы можем узнать, что мораль существует помимо и вне игры власти и интересов? Можно ли быть уверенным в своей способности действовать автономно, со свободной волей? А если ученые установят (скажем, с помощью сканирования мозга или когнитивной нейробиологии), что у нас, в конце концов, нет никакой свободной воли? Опровергнут ли такие открытия нравственную философию Канта?

Ответ. Свобода воли — не тот предмет, который может быть доказан или опровергнут наукой. То же следует сказать и относительно морали. Действительно, люди живут в царстве природы. Все, что мы делаем, можно описать с физической или биологической точки зрения. Когда я поднимаю руку, чтобы проголосовать, мой поступок можно объяснить сокращениями мышц, сигналами, проходящими по нейронам, синапсами, клетками. Но тот же самый поступок можно объяснить идеями и убеждениями. Кант говорит, что мы не можем не понимать себя с обеих точек зрения — чувственно воспринимаемого царства физики и биологии и «умопостигаемого» царства свободной человеческой субъектности.

«У разумного существа наличествуют, как правило, две точки зрения, с которых он может рассматривать себя и познавать законы приложения своих сил, то есть законы всех своих действий; во-первых, поскольку оно принадлежит к чувственно воспринимаемому миру, оно может рассматривать себя как подчиненное законам природы (гетерономия); во-вторых, поскольку оно принадлежит к умопостигаемому миру — и как подчиненное законам, которые, будучи независимы от природы, основаны не эмпирически, а только в разуме»[183].