2 - Килина Диана - Страница 22

– А вот мой друг работает. Всё в порядке.

И опять повисло тягостное молчание. Я не решалась его нарушить; просто не знала, что можно сказать, а о чём лучше умолчать. Артур заговорил первым:

– Я скучаю.

– Не стоит.

– Я сильно скучаю.

– Ты не должен, – мягко обрезала я.

– Я подыхаю без тебя. Медленно. Это больно, ты знаешь?

Мне хотелось бы ответить «Я тоже», но я уверена – это не то, что нужно ему услышать. Поэтому я просто молчала и слушала. Его тяжёлое дыхание; тихие шорохи у него на фоне; и слова, которые выворачивали меня наизнанку, обнажая кожу и кости.

– Я никогда такого не испытывал. Тебя нет, но я постоянно чувствую тебя. Чувствую, слышишь? Твой запах, твой голос, твой смех. Вчера ехал по Новому Арбату и в толпе увидел невысокую девушку с тёмными волосами, подумал, что это ты и чуть не выскочил из машины, – коротких вздох, а затем новый поток болезненных слов, – Ты ничего после себя не оставила, кроме этой книги и фотографий. У меня ничего нет, ничего.

Я слышу, как его голос срывается, и прикрываю рот рукой, чтобы не вскрикнуть, чтобы не издать никакого звука, пока он говорит:

– Ты уехала, Кира. Зачем? Почему? Почему ты не осталась? Здесь, со мной. Почему ты бросила меня?

– Артур, я…

– Ты ушла, – сокрушённо сказал он, – Это больно. Это очень больно. Просто невыносимо.

– Ты не должен так говорить.

– Почему? Почему я не могу говорить то, что думаю? То, что чувствую? – его голос переходит на крик, и мне приходится отстранить трубку от уха, – Это ты привыкла молчать и закрываться, – обвинительным тоном сказал он, – А я так не могу. Мне больно, ты слышишь? Больно!

– Артур…

– Ты знаешь, мне никогда не делали больно.

– Знаю.

– Ты знаешь, от меня никогда никто не уходил.

– Знаю.

– Я ненавижу тебя за это. За то, что ты сделала меня таким.

Я сбросила вызов и прижала телефон к пылающим щекам, по которым потоками лились слёзы. Но не успела я разрыдаться в голос, как телефон снова зазвонил. Я не глядя сняла трубку, но не смогла выдавить из себя ни слова.

– Прости, – мягко прозвучал его голос, – Я люблю тебя. Прости. Скажи, что прощаешь.

– Я всегда тебя прощаю, – ответила я, перед тем, как снова положить трубку.

Я стала похожа на заключённую, отбывающую срок и живущую от звонка до звонка. Джексон замечал перемены, но я упорно молчала и не рассказывала ему о причинах своего шаткого состояния.

Снова появились кошмары. Эти сны, они состояли из воспоминаний; но в них не было больше Макса. В них был Артур. Мне снился каждый момент рядом с ним, а в конце я говорила ему: «Будь счастлив. Уходи», и он уходил. Растворялся в темноте, без следа, не оставив даже запаха. Я стала просыпаться с криками, Женька успокаивал меня, и я снова засыпала у него на руках. В одно субботнее утро он не выдержал:

– Кира, что происходит. Объясни мне.

И я объяснила. Захлёбываясь слезами, рассказала ему всё, что произошло в Москве. Рассказала о нём, о себе и своих чувствах; о том, что мужчина, которого я полюбила – не мой и не может мне принадлежать по праву.

Джексон спокойно слушал, протягивая мне бумажные салфетки и убирая влажные пряди с лица. Я чувствовала, как будто постарела лет на двадцать, как будто прожила целую жизнь: пустую, никчёмную и не нужную.

– Мне кажется, – сказал он вечером, когда мой словесный поток наконец—то иссяк, – Что у тебя комплекс детдомовца.

Мы лежали на кровати, глядя на балдахин, раскачивающийся из стороны в сторону от потоков воздуха, которые врывались в мою комнату из открытого окна.

– Комплекс кого? – сипло переспросила я.

– Детдомовца. Наташка что—то говорила мне об этом. Я дословно не вспомню, но вкратце, – он запнулся, вытащив из коробки, лежащей у него на животе ещё одну салфетку, – Ты ищешь одобрения, и от этого пытаешься поступить так, как правильно. Проблема в том, что твоё «правильно» зависит от мнения окружающих. Твоё «правильно» является болезненным для тебя, но зато другие не будут тебя осуждать.

– И что же делать? – я шмыгнула в тонкую бумагу, пахнущую ментолом, и поморщилась.

– Делай так, как ты хочешь, – серьёзно сказал Джей—Джей, просунув одну руку под мою спину и притягивая меня к себе, – Наплевать кто тебя осудит; наплевать, что о тебе будут думать. Даже если рядом с тобой не останется никого, кроме этого Артура – разве ты не будешь счастлива?

Вот так просто он говорил об этом, перебирая своими тонкими пальцами мои волосы и прижимая меня к своей груди.

– Не знаю, – ответила я.

– А я уверен, что будешь. Ты так говоришь о нём, как будто в мире больше никого не существует. Тебе больно без него, это видно.

– Без тебя мне тоже было больно, Джексон.

– Но не так, когда с тобой рядом был он, – задумчиво протянул он, – Не бойся осуждений, Кира. А судьи – кто? Все совершают ошибки.

– Да, все. Но я за свои двадцать три накосячила так, что всю жизнь разгребать придётся, – я потёрла нос и зажмурила глаза, чтобы унять жжение в веках.

– Ты о том случае в клубе?

– Да.

– Ну и что? Знаешь, зайди на любой сайт с порнушкой, и ты найдёшь десятки видео с ночных клубов с обдолбанными девчонками. Я не думаю, что их жизнь после этого рушится, – он вздохнул, – Вообще не понимаю, почему ты не написала заявление в полицию, чтобы этого урода посадили.

– Джексон, его никто бы не посадил. А от мысли, что это… – я брезгливо передёрнулась, – Увидел бы весь полицейский департамент Тарту, мне как—то совсем хреново.

– Вот об этом я и говорю. Ты боишься, что тебя осудили бы. Думаешь, я бы возненавидел тебя, если бы не стала встречаться с Максом? Нет. Думаешь, я возненавижу тебя за то, что ты попала в такую ситуацию с этой записью? Но за что тебя осуждать? За то, что тебя накачали каким—то наркотиком? Ты была не в себе. Это то же самое, что насилие, – злобно выплюнул он, сдавив меня чуть сильнее, – Дура ты. Бросила учёбу на последнем курсе, работу, меня; а всё из—за страха. И сейчас делаешь то же самое.

– Дело не только в страхе, Жень, – я отстранилась и села, обхватив колени руками, – Дело ещё в чувстве вины.

– Макс сам принял решение, Кира, – жёстко сказал он, сверкнув светлыми глазами, – Не ты дала ему лезвие в руки. Не ты заставила его уйти из жизни. Это был его выбор.

– Я не любила его достаточно. Не любила так, как он хотел.

– Это не повод вскрывать себе вены. Я тоже по нему тоскую; тоже иногда думаю, что где—то недоглядел и не разглядел; не долюбил, но винить себя в его смерти? Это глупо, – устало вздохнув, Женя поднялся и вышел из моей комнаты.

На кухне зашипел чайник, послышался звон посуды. Я снова рухнула на кровать и накрылась одеялом с головой, спрятавшись от мира, как маленькая девочка. Рядом послышались шаркающие шаги, а потом голос Джексона спокойно произнёс:

– Если следовать твоей логике, то ты тоже должна покончить жизнь самоубийством.

Я резко откинула одеяло и посмотрела на него снизу—вверх круглыми глазами:

– Это ещё почему?

– Ну, – он пожал плечами и поставил на прикроватный пуфик кружку чая, судя по запаху – успокаивающего, – Я тоже не люблю тебя достаточно.

Открывая и закрывая рот, как рыба, которой не хватает воздуха; я пыталась подобрать какие—то слова, но их не было. Чёрт возьми, ведь он прав.

– Но ты же живёшь дальше, – Женя присел на край кровати и положил локти на колени, переплетая пальцы в замок, – Я ведь никогда не относился к тебе, как к женщине; по известным нам причинам, – сделав выразительную паузу, он глубоко вздохнул и качнул головой. Дреды рассыпались по его спине, когда он опустил голову, и потёр ладони.

– Ты догадывался?

– Иногда, да. Да, мне казалось, что ты смотришь на меня как—то иначе. Но, Кира, ты всегда была для меня сестрой. А в своих сестёр не влюбляются, это… – он поморщился, я увидела это в его профиле, когда он повернул голову, – Пахнет не очень, знаешь. Так что, – Джексон выпрямился, медленно поднялся на ноги, а затем развернулся ко мне и грустно улыбнулся, – Перестань винить себя за чужой выбор. Лучше сделай свой собственный, и побудь в конце концов эгоисткой. Пусть будет что—то для тебя, а не для окружающих.