Дерево Иуды - Меркеев Юрий - Страница 9

Минут через пять подошёл автобус. Перед тем, как прыгнуть в него, девушка быстро поцеловала Волкова в щеку. Он на мгновение смутился, потом с улыбкой помахал ей рукой, глядя вслед автобусу и устало побрёл домой, где его ждали родители. Андрею предстояло как можно мягче объявить им и о решении бежать из этого города, и о своей болезни. О болезни говорить он не хотел, однако это было нужно сделать из соображений правил личной гигиены, которая из вещей второстепенных вдруг превратилась чуть ли не в скрижаль премудрости человеческой. Не дай бог случайно от него заразятся… да мало ли что?! Волков решил бежать.

4

К тому времени в России, и в особенности на западе её, в Калининграде, уже вовсю трубили, словно перед Страшным Судом, о грядущем конце света. По местным каналам телевидения ежедневно докладывали жителям области о количестве зарегистрированных ВИЧ-больных. Это было самое грандиозное шоу, которое влекло к телевизору даже тех, кто был всецело предан «Рабыне Изауре» или «Санта-Барбаре». Калининградцы желали видеть этот апокалиптический счётчик, который начал свой последний отсчёт именно там, где солнце заходит над краем империи. Последнюю цифру Андрей услышал по радио в день отъезда: инфицированных было около трёх тысяч, и каждый день эта цифра устрашающе ползла вверх. Были зафиксированы первые случаи отчаянных самоубийств. Газеты ради рейтингов нагнетали атмосферу всеобщей паники, рассказывая о каких-то чудовищных случаях умышленного заражения спидозными больными добропорядочных горожан. Будто бы отчаявшиеся злодеи делали это из чувства мести. Кто-то из журналистов писал о том, что появилась группа заражённых наркоманов, которые таскают в шприцах свою кровь и при первом удобном случае колют людей в переполненных автобусах и трамваях. Потом появилось опровержение этому и призыв к милосердию, правда, призыв очень своеобразный. С телевизионным обращением выступил главный нарколог области Ю., который призвал «здоровое общество» помочь молодым «смертникам» (он именно так выразился!) дожить до конца своих дней с максимальным комфортом. «Не забудьте, – добавил он в конце своего обращения, – что у ВИЧ-инфицированных есть страшное оружие, и если мы не будем им помогать, горстка озлобившихся больных может отправить на кладбище весь наш город». А знаменитый в Калининграде экстрасенс Ф-й, исследовав магию чисел, предрёк городу третий катаклизм, во время которого, по его стойкому убеждению, вымрет почти вся калининградская молодёжь. Первый катаклизм, по его словам, был во времена тевтонского ордена рыцарей-крестоносцев, второй – во время Великой Отечественной, третий должен был наступить перед концом света. «И это всё за грехи родителей! – хладнокровно вещал он. – Город строился на костях. Сколько старинных кладбищ бывшего Кенигсберга сравняли с землёй, и на этом месте настроили клубов да ресторанов. Пусть в русских сильна ненависть к фашизму, но память о предках разрушать нельзя. Невозможно могильные плиты кидать под свинарники, – с возмущением заканчивал он свою речь. – В результате страдать будут наши дети». Поговаривали, что после такого пламенного обращения к россиянам экстрасенс купил небольшой домик в пригороде Гамбурга, судя по всему, эту покупку сверхчувствительный Ф-й предвидел в своих таинственных грёзах…

Когда молодой человек сообщил родителям о своём отъезде и о возможном диагнозе, в его семье случилось сразу две беды – сначала у мамы Андрея Галины Ивановны случился гипертонический криз с микроинсультом. Потом и Виктору Николаевичу Волкову срочно понадобилась скорая помощь, чтобы предотвратить инфаркт… И всё же родители не воспротивились его бегству и даже в каком-то смысле благословили его – жить на кусочке неродной земли, хотя и вполне уже российской, им, родившимся в нижегородской глубинке, было невмоготу. Тем более, после всего того, что случилось с их сыном.

5

Поезд качнуло на скоростном изгибе железной дороги. Андрей очнулся от набежавших волной воспоминаний и огляделся. Почти все пассажиры в вагоне спали. Только пожилая женщина за перегородкой очень яростно жаловалась на кого-то своей соседке: «Вы не представляете, что после него осталось! Как после всемирного потопа, после вавилонского столпотворения, после набегов хана Батыя…».

До Андрея долетали обрывки фраз, и он невольно прислушался.

«И ковры, и мебель, и квартира, и даже велосипед… всё прибрала эта сучка, тварь, потаскуха!»

Насколько было понятно из обрывков речи, женщина ругала своего бывшего мужа, который умер и не оставил ей ничего. А всё добро досталось его новой пассии. Покойник был в устах раздражённой дамы «и такой, и сякой!», – наплевать, что умер! – а та новая жена была «законченная шлюха и мразь». Андрея поразил набор фраз, которыми добродетельная бывшая супруга одаривала покойника и его последнюю жену. Злой и раздражённый против всех людей, Волков с гневом подумал: «Ну разве эту женщину можно назвать человеком? В ней – только половина от человека, а вторая половина от… гиены! Умер её муж, родной человек, а она поливает покойника грязью. Да ещё и окружающих в это ввязывает».

Андрей попытался больше не слушать того, что говорила соседка по вагону.

«Подумать только! – возмущался он про себя. – Ведь меня могла судить такая же вот наполовину женщина, наполовину гиена». Об одной из старших судей Балтрайоновского суда ходили слухи, что она даёт максимальные сроки всем наркоманам, потому что её сын не так давно скончался от передозировки героином. Другой судья слыл махровым взяточником. Разве можно было от таких людей ожидать честного справедливого суда?!

Он повернулся набок, лицом к запотевшему окну. Волчья кровь снова заговорила в нём. «Почему люди так омерзительны? – подумал он. – Мстят по мелочам, наушничают, распускают слухи. Хуже животных. Сами вынуждают относиться к ним по-волчьи. Начнешь относиться по-человечески, они подождут немного, затаятся как ни в чём не бывало, а потом захотят укусить. Не ответишь – укусят, потом ещё раз, но уже больнее. А затем станут откровенно есть – кусочек за кусочком, словно сатанинское причастие, а на десерт душу выпьют как вино. Сие есть кровь моя, за себя пролитая… Сие есть тело мое, за себя ломимое. Ядите, пейте – это ваш путь в никуда! И не дрогнут, вампиры! Разве можно любить людей такими, какие они есть? Разве можно любить уродов? Их можно только терпеть, и то лишь в том случае, когда не всматриваешься в них слишком пристально. Ведь под микроскопом даже блоха превращается в огромного и страшного монстра. А сколько таких монстров шныряет по человеческим душам? Все люди враги, – снова как заклинание мысленно повторил Андрей. – Значит, и жизнь свою нужно строить из этого нехитрого кодекса из одной заповеди. Хотя – нет, какую жизнь, когда её так мало осталось? Жизнь это лишь медленное умирание. Стало быть, главное – умирая, быть свободным от людей… да, от людей, то есть от врагов. Не попадай в плен, старина, – закрывая глаза, обратился сам к себе Андрей. – Вот твоя главная и первоочередная задача. Всё остальное приложится к этому. Сначала свобода, всё остальное потом… Сегодня на север, ну а завтра на юг… Никогда не говори „никогда“… И „всегда“ тоже не говори, потому что свобода не может быть ограниченной понятиями „никогда“ или „всегда“. Свобода волка – это свобода ветра, северного вольного ветра… А люди всё-таки большие сволочи… И сам я… Сам я – кто? – вдруг с бешенством подумал Андрей и снова открыл глаза; от дремотного состояния не осталось и следа. – Такая же тварь, как и все остальные. Только разлагаюсь быстрее и воняю больше. Через несколько часов наступит утро, и я буду потеть и вонять, как больной зверь, потому что у меня будет ломка…»