Жемчуг покойницы - Менка Мила - Страница 4

Недыбайло первым начал простукивать стену. Он выбрал для этой цели небольшой молоток, которым обычно крестьяне выправляли колеса телег, и вскоре остальные последовали его примеру.

– А вы что отлыниваете, Берков? – со смехом спросил Ивлев, который делал вид, что стучит по стене, однако стоял от нее на почтительном расстоянии – чтобы, не дай бог, не испачкать модный сюртук.

– Черт! Я насквозь промочил ноги! – выругался Ледак, которому досталась та самая, сочившаяся водой стена.

С досады он сильно стукнул по стене молотком и выбил в ней основательную брешь.

– Господа! – радостно закричал он, тут же забыв про мокрые ноги. – Я нашел!

Все тут же ринулись к пробитой Ледаком дыре. Недыбайло грубейшим образом выдернул у меня из рук лампу.

– Нам везет! – сообщил он. – Там действительно что-то есть!

Что касается меня, то я не был готов к такому повороту событий – и чуть не сошел с ума от радости, не особо задумываясь над тем, что может скрывать за собой фальшивая стена и сколько ей лет.

Возбужденные, мои приятели потребовали вина. Бочки стояли здесь же, на пролет выше, ибо вино не терпит сырости и для них нарочно на высоте человеческого роста была сооружена деревянная площадка. Сделав вид, что меня находка товарищей особо не удивила, пожав плечами, я пошел наверх, к бочкам.

– Кружка только одна! – крикнул я, оглядывая большую дубовую кружку, в которую наливали вино, чтобы потом отнести наверх и, процедив его, разлить по бутылкам.

– А? – раздалось снизу. – Наливайте, Берков, выпьем за вас! Вы оказались честны – вот что важно! – крикнул Ледак, увлеченно орудуя киркой.

Вино тонкой струйкой бежало в кружку, а дыра в стене уже была внушительна настолько, что, хорошенько изловчившись, туда мог пролезть даже здоровяк Недыбайло, что он и сделал.

– Эй, Берков, где вы там! Идите к нам! – крикнул Ивлев, оставшийся снаружи.

– Вина удалось нацедить с два пальца! – отозвался я. – Еще немного, и я к вам присоединюсь!

– Несите, сколько есть! Хвостов с Ледаком уже пытаются открыть заржавленный замок! – крикнул Ивлев, и его кудрявая голова скрылась в черном проеме.

Я продолжал держать кружку, пытаясь вслушаться в глухие голоса, раздававшиеся снизу из разлома, и тут мне показалось, что доски, на которых я стою, пришли в движение. С ужасом я обнаружил, что вода прибывает, внизу не осталось ни одного сухого места. Подпорки, на которых держалась деревянная площадка с бочками, шатаются, размытые водой, и вот-вот обрушатся вниз вместе с бочками.

– Господа! – истошно завопил я. – Срочно выходите наружу, сейчас может произойти обвал!

Ответом мне был гомерический хохот, раздавшийся снизу.

– Идите сюда, Берков! Нам почти удалось открыть дверь! – услышал я, но не смог определить, кому из приятелей принадлежал голос.

В следующую секунду раздались громкий лязг и многоголосое «Ура!», которые тотчас заглушил шум воды, буквально хлынувший из проема. Я едва успел отбросить кружку – и повис на уцелевшей балке, болтая ногами над летящими вниз бочками…

Все произошло мгновенно. Не помня себя от ужаса, я, точно заправский циркач, перебрался по балке на руках к открытому люку и стал громко звать на помощь. Внизу меня была кромешная тьма. Было слышно, как плещется вода и стукаются друг о друга те бочки, что остались на плаву. Я не помню, как меня доставали из этого ада. Почти неделю я пролежал в горячке, в бреду звал своих друзей и умолял их не открывать дверь…

Даже обширные связи не помогли моему отцу замять разразившийся скандал, который повлекла за собой страшная гибель четверых молодых людей: тогда все газеты считали своим долгом осветить это происшествие с самой неприглядной для нас стороны. Вскоре от нас отвернулись все знакомые и друзья. Это сильно подорвало здоровье отца – он заболел и вскоре умер. Я, считая себя виноватым в случившемся, жалел, что не разделил участи своих гостей, и жестоко страдал.

***

Я давно потерял счет времени и путался в днях недели. Был сырой ноябрьский вечер. Я сидел в оранжерее, накачиваясь портвейном и пытаясь читать одну из книг, взятую наугад из обширной отцовской библиотеки. Это был тяжелый фолиант – довольно-таки сносный перевод одного древнего философа. По нескольку раз вчитываясь в одно и то же предложение, я с трудом пытался осилить смысл. Наконец, с раздражением захлопнув книгу, я уставился в окно, испещренное ручейками дождевых капель.

…Мне подумалось, что подвал нашего дома превратился в большую могилу, ведь тела моих товарищей так и не были найдены. Возможно, они до сих пор покоятся там, вынесенные в известковые тупики, или гниют под завалами. Вскоре, после того как вода схлынула, была приглашена специальная комиссия, целью которой было объяснить случившееся. Было исписано немало бумаги, с чертежами катакомб и подземных озер. Стрелками были обозначены течения грунтовых вод.

Как я уже сказал, тела моих друзей обнаружить не удалось, но их гибель косвенным образом помогла раскрыть преступление, ставшее легендой, а главное – восстановить доброе имя графа Суравова. За таинственной дверью действительно оказалась разветвленная система коридоров. И на одной из стен, под сохранившимся факельным кольцом, было обнаружено признание некоего Копхаута, замурованного здесь родителями пропавших девушек, во главе с графом Суравовым, узнавшим правду из некоего письма, полученного им в тюрьме. Здесь и была неточность, которую я допустил в своем рассказе: ведьма отправила свое послание не в тайную полицию, а самому графу! Как могло случиться, что я сочинил то, что уже случилось много лет назад? Эта мысль не давала мне покоя, но решение сей задачи оказалось не под силу моему воспаленному разуму…

Останки управляющего, скорее всего, тоже унесла вода, но послание осталось. Стена, испещренная полустертыми латинскими буквами, так и осталась бы необнаруженной, если бы не мое тщеславие. Я хлебнул портвейна и закрыл отяжелевшие веки.

– Скучно, Берков… – послышался издалека до боли знакомый голос.

От неожиданности пальцы мои разжались – и стакан, упав на мозаичный пол, разбился. Меня колотил озноб. Я резко встал и пошатнулся, почувствовав головокружение… Стены, деревья, цветы, лианы – все закружилось вокруг меня в диком темпе.

– Скучно, Берков! Скучно! Нам скучно! – неслось со всех сторон.

И внезапно все погрузилось во тьму…

Я открыл глаза, лежа одетым поверх одеяла в собственной кровати, – должно быть, слуги перенесли меня сюда. Чувствуя ломоту во всем теле, я с трудом дотянулся до шнурка, висевшего слишком высоко над кроватью, и позвонил в звонок. Явилась Берта.

– Вы уже проснулись? Доброе утро! – пробасила она, ставя на тумбочку поднос со стоявшим на нем кофейником, молочником, чашкой и оладушками, от которых шел пар.

– Доброе… Берта, какой сегодня день? – спросил я.

– Сегодня шестое ноября, – не задумываясь, ответила она.

– Шестое?

Я потер виски, взъерошил волосы и попытался посмотреть на служанку, но она стояла против окна, а дневной свет нестерпимо резал мне глаза.

– Ну да! – сказала Берта. – Годовщина того… происшествия… – Она умолкла.

– Спасибо, Берта, ступай…

Едва дверь за ней закрылась, я встал с кровати и подошел к зеркалу. Оттуда на меня смотрел человек с взъерошенными волосами и серым опухшим лицом – мало напоминавший того застенчивого юношу, каким я был когда-то.

– Что же делать? – спросил я у него.

Человек из зеркала криво ухмыльнулся:

– Сам знаешь. – И запустил в меня тяжелым подсвечником, отчего поверхность стекла тотчас покрылась паутиной трещин, изуродовавшей и без того непривлекательный образ.

…Я пишу эти строки шестого ноября 19.. года. Годы сомнений и угрызений совести подточили мое здоровье – меня мучают мигрень и одышка. Слуги один за другим оставили этот дом – все, кроме Берты: она одна из всех сумела приспособиться к моим слабостям. Год назад и ее не стало.… Но не надо меня жалеть, господа! Я не одинок! В оранжерее, среди высохших растений, которые после смерти Берты некому стало поливать, сегодня накрыт стол на пять персон. Горят свечи, здесь тепло и уютно – а за окном как всегда бушует непогода.