Слепая любовь - Лагутина Елена - Страница 26

Редкие розовые лучи солнца таяли в сером снегу, делая вечер прозрачно-бежевым. Полинкины кудряшки были такими же мягкими и длинными, как и два года назад, и все так же пахли дымной свежестью. Данка перебирала их пальцами, гладила подругу по голове, пытаясь хоть как-то успокоить ее. Та рыдала вот уже почти час, примостившись на коврике и уткнув мокрое от слез лицо в Данкины коленки.

— Неужели такое может быть, Данка? Неужели?..

— Да что ты плачешь, я же здесь, живая, радоваться надо.

— Я радуюсь, просто... Просто поверить не могу. Неужели все это правда?

— Я и сама иногда не верю. Знаешь, Полька, у меня папа умер, — вдруг сказала Данка, сама не зная, почему это вдруг она сейчас об этом.

— Папа? У тебя умер папа? — Впервые в жизни Полина слышала, как Данка произносит это простое слово.

— На прошлой неделе. Сердце. И я теперь — совсем одна.

— Я у тебя есть. А знаешь, если честно, я всегда знала, что он у тебя хороший. Ведь правда хороший?

— Хороший. Самый лучший...

— И ты всегда любила его.

— Нет, — Данка покачала головой, — не всегда. Я просто его не знала, я только недавно поняла, что он для меня значит. И что я всегда значила для него.

— Но он... — Полина не договорила, а Данка, как всегда, поняла подругу с полуслова, грустно улыбнулась:

— Он успел узнать об этом. О том, что я его люблю. Мне кажется, последние несколько месяцев мы были почти счастливы. Послушай, да что это мы — все обо мне да обо мне! Ты-то как, Полька?

— Я? Да что я... У меня все в порядке. Все по-прежнему.

— По-прежнему?.. — Данка замялась.

— Не деликатничай. Если ты хотела уточнить по поводу моей... профессии, то можешь быть спокойна. Я свой «срок» уже отмотала. Обеспечила себе безбедное существование на ближайшие полтора года, а потом — не знаю... А в остальном — все по-прежнему, на западном фронте без перемен. И в личной жизни — тоже. Влад появляется и снова исчезает, я уже к этому привыкла. Вот, квартиру новую сняла. Знаешь, здесь шикарно, не то что в нашей с тобой халупе.

— Перестань, зачем ты так? Там было хорошо.

— Там было хорошо, — согласилась Полина. — Потому что там мы были счастливы. А здесь... Да теперь все будет по-другому. Я уверена. Потому что ты снова рядом. Ты жива... Господи, Данка, я все равно не могу поверить. Ты! Ты сильно изменилась.

— Не знаю, наверное. Влад мне то же самое сказал. Да ведь я себя не вижу.

— Знаешь, этот цвет волос тебе идет. Но он тебя и меняет. На его фоне все по-другому. Глаза...

— Не смотри, не надо.

— Прости...

— Знаешь что? Покажи мне... Проведи меня по комнате. Она у тебя одна?

— Одна, зачем мне больше...

— Покажи мне. Я быстро научусь, мне и помощь твоя не потребуется. Вот здесь, я уже знаю, диван... — Данка протянула руку. — Тумбочка... Идем, я хочу узнать, как здесь. Ведь мне придется... Если ты, конечно, меня не выгонишь...

— Дурочка.

Полина протянула руку и удивилась — Данка тут же протянула свою, словно увидела ее жест.

— Пойдем. Никогда в жизни не смей об этом говорить. Даже не думай. Никогда так не думай.

И снова потянулись дни. Зимние — короткие, с долгими вечерами, сухие и холодные, потом зиму сменила очередная весна — в тот год она была ранней, отчаянной, дерзкой, уже в самом начале апреля заявило о своих правах лето... Время шло спокойно, размеренно.

— Послушай, Данка, так нельзя, — заявила как-то вечером Полина, — ты совсем никуда не выходишь.

— Как не выхожу? Мы же только вчера с тобой гуляли по набережной.

— Набережная — это замечательно, только я не об этом. Сегодня мы идем в ресторан.

Данка рассмеялась — от души, чуть ли не в первый раз со дня своего второго приезда в Москву она так смеялась.

— Полька, да ты больная. Ведь выросла уже, а до сих пор ресторанами бредишь. Да что мне они, эти рестораны? Я же не вижу ничего.

— Ну и что, что не видишь. Слышишь ведь, чувствуешь, и вообще мне иногда кажется... Глупость, конечно...

— Продолжай, если уж начала.

— Мне иногда кажется, — решилась Полина, — что ты все видишь. Не то что ты обманываешь, просто у тебя какая-то удивительная, потрясающая способность чувствовать предметы и людей... Знаешь, мне иногда даже страшно становится. Посмотришь на тебя со стороны — такая уверенная...

— Это не способность. Я на самом деле чувствую предметы... Не знаю, как тебе это объяснить. На самом деле — как будто вижу. Это меня папа научил. Посмотрела бы ты на меня в первое время, как я о косяки ударялась...

— Ну да я не об этом. Давай куда-нибудь сходим. Вдвоем. Просто посидим, послушаем музыку, покушаем чего-нибудь экзотического, вина выпьем. А?

— Как хочешь, — вздохнула Данка, — мне все равно. Ты только причеши меня как следует.

— Гарантирую. — Полина расплылась в улыбке, Данка эту улыбку сразу почувствовала и улыбнулась в ответ:

— Ребенок ты, Полька. Двадцать три года — а ребенок.

Полина выбрала ресторан наугад — ей было все равно, куда идти. Конечно же, она и предположить не могла, что все закончится не так уж и приятно...

Они сидели за столиком вдвоем, играла тихая музыка, Полина наслаждалась — «оттягивалась», как она сама охарактеризовала свое состояние, глотая искристую, шипучую жидкость из длинного прозрачного фужера и отпуская редкие шуточки по поводу внешности одного из музыкантов. Данка чувствовала легкое напряжение — так обычно всегда бывало в новой обстановке, где все запахи и звуки были чужими, незнакомыми, а оттого, возможно, настораживающими и даже враждебными. Она вспоминала тот вечер — другой вечер в другом ресторане, когда напротив нее сидел человек, которого она видела... Которого она тогда полюбила и продолжала любить до сих пор.

— Я вчера звонила.

— Куда ты звонила? Ах да, по объявлению... Извини, я что-то задумалась. Ну и что?

— То же самое, — разочарованно ответила Данка. — Никто не может себе представить слепого репетитора.

— Согласись, это сложно. Брось ты свою бредовую идею, зачем тебе работать? Нам и так хватает.

— Я не могу вечно сидеть на твоей шее, Полина.

— Если дело только в этом...

— Не только в этом. Я же тебе уже говорила. Я себя человеком не чувствую. Понимаешь?

— Данка... милая, ну подумай сама, ведь и правда, ты — слепая... Прости, не обижайся. А с синхронным переводом — не получилось?

— О, это отдельная история. Милый мужчина, да только ему, как оказалось, нужна многофункциональная переводчица. — Данка грустно улыбнулась.

— Все они такие, — заключила Полина, — их только могила исправит. Мужики — одно слово.

— Не знаю...

— Зато я знаю. Поверь, у меня по части мужиков богатый опыт. И вообще — давай не будем о грустном. Такой милый вечер, такие милые лица...

— Ну, расскажи.

Полина улыбнулась — она очень любила играть в эту полуигру, рассказывать, описывать подруге то, что ее окружает. Она старалась, у нее получалось неплохо, и Данка уже много раз говорила ей, что та заменяет ей глаза на все сто процентов.

— Слушай. Мы сидим за столиком в дальнем углу зала... Зал небольшой... Не очень большой. Кроме нашего, еще шесть столиков. На каждом тонкая прозрачная скатерть, посередине — маленькая вазочка с голубыми незабудками. Напротив, чуть правее, музыканты. Тот, что играет, — высокий, сутулый, с длинными, но чистыми волосами, в правом ухе, как водится, сережка... Свет приглушенный, голубоватый. — Полина сделала паузу, глубоко затянувшись сигаретой. — За соседним столиком сидит парочка. Классический вариант — влюбленные. Она — маленькая, тонкая, в облегающем длинном черном платье, волосы тонкие, прозрачные, в ушах длинные золотые нитки, пальцы тонкие... Она вся какая-то воздушная. И он — среднего роста, серые глаза, пристально так смотрит на нее... Она улыбается, ямочки на щеках...

Данка слушала внимательно, изредка кивая — постепенно, мазок за мазком, картина рисовалась. Так было всегда, и она любила слушать Полькины описания, порой не лишенные субъективности, но всегда объемные и живые. И вдруг почувствовала, как голос ее дрогнул — она осеклась, стушевалась, попробовала возвратиться к тому, о чем говорила...