Библия. Ужас и надежда главных тем священной книги - Кроссан Джон Доминик - Страница 12

В вопросе о вечной жизни Израиль придерживался честного и сурового реализма. До Египта было рукой подать, но интеллектуальный подход был ближе к месопотамскому. Вплоть до II века до н. э. и величие Торы, и слава пророчества, и красота Псалмов, и глубины мудрости – все это обходилось без веры в вечную жизнь. Израиль покинул Египет, но не Междуречье.

Древо познания добра и зла

А сейчас перейдем от древа вечной жизни к древу познания добра и зла. И подчеркнем: именно оно ярче всего показывает переосмысление Израилем ближневосточного наследия. Сюжет мог бы пойти в глубоко месопотамском ключе: Господь Бог дает Адаму и Еве изобильный сад со всяческими плодами в пищу, запрещая лишь вкушать от древа вечной жизни «в середине» Сада; коснуться его, значит, умереть; Змей уверяет, что все будет иначе; они едят и изгоняются из Сада к обычной человеческой жизни.

Только здесь в Библии упоминается познание добра и зла. Перед нами не просто всеохватные противоположности, как если бы речь шла о познании всего на свете или знании обо всем на свете. В этом случае древо жизни было бы очень легко уравновесить с древом познания.

Важно понять: Адам и Ева вкусили не просто от древа познания, а от древа познания добра и зла, то есть от древа этического сознания, древа нравственного достоинства или, говоря коротко, древа совести. Согласно Книге Бытие, люди выделяются не наличием у них бессмертия (как раз это невозможно), а наличием у них морали и ответственности. Из всех животных мы не только наделены способностью контролировать себя, но и совестью. Это все, что мы знаем на Земле, и все, что нам нужно знать.

И наконец, показательны поэтические слова, которые Бог обращает к каждому из трех действующих лиц перед тем, как закрыть для них Сад навсегда. Змей уже не единственное бессмертное животное, а лишь единственное животное, которое ест прах (Быт 3:14–15). Еве суждены муки родов и подчинение мужу (Быт 3: 16). Адам будет трудиться в поте лица на неподатливой земле (Быт 3:17–19). В одном стихе сказано о Еве, в двух – о змее, и в трех – об Адаме.

Традиционно думают, что главы Быт 2–3 повествуют о послушании и непослушании, человеческом грехе и возмездии свыше, а также «грехопадении» человека. Однако ни одного из этих слов в тексте нет. Человечество предпочло жить с проблемой совести, а не с иллюзией бессмертия. Иными словами, речь не идет о наказании. Условия человеческой жизни – не кара небесная.

Рассказы о древе вечной жизни в Эдеме и о цветке вечной юности у Гильгамеша не были трагическими переживаниями об утерянном рае. Они были лишь притчами о невозможности. Вечная жизнь и счастливое посмертие – не для людей. Одним словом, Междуречье не Египет. Но почему, кстати, Междуречье столь сильно отличалось от Египта в плане представлений о загробной жизни?

Быть может, жители Междуречья острее ощущали бренность жизни – со своими-то кирпичными зиккуратами против египетских храмов, сложенных из огромных камней. Быть может, они жили в большей неуверенности – при двух-то непредсказуемых ежегодных половодьях Тигра и Евфрата против одного предсказуемого половодья Нила. Быть может, у них было меньше чувства безопасности – на огромном перепутье Европы и Азии, – тогда как египтяне обитали в северо-восточном углу Африки. Как бы то ни было, Междуречье (а за ним Израиль) никогда не поддавалось великому египетскому самообману: считать, что людей после смерти ожидает вечная жизнь.

Представьте Быт 2–3 как божественный вызов или эволюционное пари. Лишь один вид на свете защищен от истребления себя и / или своего мира не автоматическим инстинктом, а сознательной совестью. И что же его ждет в таком случае?

Где мы? И что дальше?

В этой книге мы пытаемся понять, как согласовать два образа Бога: мирного Даятеля и жестокого Судии. Ведь оба эти образа встречаются на всем протяжении христианской Библии. И как примирить евангельского мирного Иисуса на мирном осле с воинственным Христом Апокалипсиса на боевом коне. Здесь, в главе 3, мы начали путешествие по Библии с Эдемского сада. Казалось бы, в Быт 2 мы видим Бога мирного и благого, а в Быт 3 – Бога, жестоко наказывающего не только Адама и Еву, но и все человечество. И не сталкиваемся ли мы поэтому с проблемой «Как читать Библию – и остаться христианином» с первых же страниц Библии?

Однако в данной главе мы прочли библейский рассказ об Адаме, Еве, пакостнике-змее и древе вечной жизни в свете более ранних месопотамских легенд о Гильгамеше, Энкиду, пакостнике-змее и цветке вечной жизни. Мы вынесли за скобки более поздние христианские толкования, усматривающие в Быт 3 тему грехопадения и первородного греха.

Если читать эти рассказы вместе и в контексте «плодородного полумесяца», становится ясной их общая весть: смертность – участь человеческая. История о том, как человек получил бессмертие, но тут же утратил его, иносказательно указывает на то, что бессмертие вообще не для человека. Гильгамешево купание (и потерянный цветок) и Адамов обед (и потерянное дерево) были не трагедией, а неизбежностью.

Мы также видели в этой главе нечто очень важное для христианской Библии и нашей книги. Человечество выбрало – я не оговорился – свой путь: есть от второго древа и жить вторым древом, то есть древом познания добра и зла, древом совести. Так в Быт 2–3 Израиль творчески адаптировал и переработал месопотамские мотивы.

В главе 4 мы поговорим о четвертой главе Книги Бытие и некоторых очевидных вопросах. Если Быт 2–3 не говорят о божественном возмездии, возможно, оно, наконец, появляется в Быт 4? Что происходит, когда человек выходит за пределы Сада, а в руководителях у него – одна лишь совесть? Какое место здесь занимает, если занимает, Бог жестокого воздаяния?

Еще один важный вопрос: кто и в каком контексте впервые использует слово «грех»? Предшествуют ли ему божественные угрозы («только попробуй…»)? И следуют ли за ним божественные наказания? Если «первородный грех» отсутствует в Быт 2–3, может быть, он случается позже, когда возникает цивилизация? И каков смысл первородного греха в Быт 4?

Глава 4

Насилие

Покойный Сэмюэл Крамер, профессор факультета востоковедения Пенсильванского университета, дал своей книге «История начинается в Шумере» подзаголовок «Тридцать девять начал в документированной истории». Одним из таких начал была «логомахия»: «первые литературные споры». Греческое слово «логомахия» означает «войну слов» или «диспуты». Впрочем, нам с нашими перепалками обычно далеко до шумерских «войн слов», которые имели поэтический характер и отличались новизной мысли. Но мысли о чем?

В этих шумерских литературных диспутах выведены противники, каждый из которых возвышает себя и пытается доказать, что он главнее. Это диспуты «Мотыги против Плуга», «Зерна против Овец», «Зимы против