О чем знаешь сердцем (ЛП) - Кирби Джесси - Страница 36

Я не смею шевельнуться. Стараюсь не дышать.

– И потому тебе больше нельзя так ошибаться, Колтон, – продолжает Шелби. – Никогда. Неважно, надоело тебе, или из-за них ты паршиво себя чувствуешь, или ты… отвлекся на что-то. – Она вздыхает.

Узел у меня в животе сам собой затягивается туже.

– Отвлекся? – выплевывает Колтон в ответ. – На что? На девушку? На жизнь? Прошло больше года. Мне что, так и сидеть у себя в комнате, проверять температуру, пульс и все прочее, следить за часами, чтобы не пропустить следующую дозу, и думать о том, что все это – жизнь взаймы? На этом мне сконцентрироваться, да?

Голос Шелби становится сердитым.

– Ты понимаешь, насколько эгоистично ведешь себя? Насколько неблагодарно?

Нет, нет, нет.

Если мне становится больно от ее слов, то не представляю, как они должны были ранить Колтона. Наступает мучительно долгая тишина, и мне едва удается удержать себя от того, чтобы не зайти и не встать между ними.

– Вау, – наконец выдыхает он. Тон холодный. Безжизненный. – Ты-таки добралась до сути. – Он откашливается. Смеется, но смех безрадостный. Злой. – Все. Тема закрыта. Достало.

Шаги. Быстрое шарканье его шлепок по полу в сторону двери. Мой страх перерастает в панику, я боюсь, что меня обнаружат, и оглядываюсь, ища, куда спрятаться – не только от Шелби и Колтона, но от всех тех вещей, рассказать которые я пришла.

– Тема закрыта? Неужели? – парирует Шелби, и шаги останавливаются. – А как же то письмо? Там тоже прошел почти год, Колтон. – Ее голос вновь становится спокойным, но спокойствие это притворное, похожее на то, что напускает на себя человек, когда, заряжая стрелу, знает, что с ее помощью выиграет битву.

Она понятия не имеет, сколь далекую цель поражает ее стрела.

Поднимающаяся в моей груди паника превращается во что-то тяжелое и густое; с каждым ударом сердца оно заполняет меня целиком, проникает, подобно крови, в каждую клетку и оседает там, пока мои ноги врастают в цементный пол, а комната начинает кружиться.

Я сползаю по стене вниз. То письмо.

– Извини. – Голос Шелби становится мягче, с нотками сожаления по краям, но она продолжает. – Я понимаю, это тяжело. И я знаю, ты напишешь его родителям, как только будешь готов. Но ответь, по крайней мере, на письмо, которое получил ты сам. Та бедная девушка потеряла своего парня. Она пыталась связаться с тобой. Такие письма просто нельзя оставлять без ответа. Ты представляешь, каково ей?

Та бедная девушка.

Мне становится нечем дышать. Я сижу, крепко зажмурившись, не пуская слезы, что хотят пролиться по моим щекам. Та бедная девушка, которая пыталась связаться с тобой. Которая нашла тебя, когда ты не ответил. Которая с самого первого момента вашей встречи лгала тебе.

Тишина длится целую вечность. Меж стен проката натягивается напряжение, так сильно, что оно может лопнуть в любую секунду.

Мысленно я заклинаю Шелби остановиться, но она продолжает.

– Возможно, тебе станет легче, когда ты напишешь ответ. Возможно, тогда ты вспомнишь, что это дар, Колтон. А не бремя.

Я чувствую, что Колтон срывается еще до того, как он начинает говорить.

– Ты думаешь, мне нужны напоминания? – Он весь – острые углы и открытые раны. – Ты считаешь, таблеток по расписанию, кардиотерапии и биопсий недостаточно? Или шрама у меня на груди. Ты считаешь, этого мало?

– Колтон…

– Ни дня не проходит, чтобы мне в сотый раз не напомнили о том, как мне повезло. Что я должен быть благодарен. Что я должен быть счастлив просто оттого, что я жив. – Он замолкает. Прочищает горло. – И что я жив по одной-единственной причине. Потому что тот парень – чей-то любимый, сын, брат, друг – погиб.

Его тирада и то, как он произнес «тот парень» – словно Трент был каким-то незнакомцем, – вышибает из меня воздух, хоть я, скорчившись на полу, и так почти не дышу. Во мне тоже вспыхивает огонек гнева – на него и на саму себя. Из всех правил, нарушенных, чтобы найти Колтона, я выдержала всего одно. Я утаила имя Трента, и теперь жалею об этом. Я жалею, что не написала о Тренте все, не рассказала во всех деталях, каким он был, чтобы Колтон знал, кем был «тот парень». Быть может, тогда он бы написал мне ответ.

У меня дрожат руки, я порываюсь выйти из тени и задать ему вопросы, на которые хотела получить ответ, но каким-то образом забыла об этом.

В воздухе повисает вязкая, напряженная тишина. А потом Колтон продолжает:

– Ты представляешь, каково мне, Шелби? Что, по-твоему, я должен ответить на такое письмо? Сказать, что мне очень жаль ее парня? Пообещать заботиться о его сердце? Дать слово ежедневно напоминать себе и никогда не забывать, что я жив, потому что он – нет?

У Колтона перехватывает голос.

– Неужели ты не понимаешь? Я хочу забыть – обо всем. Что такого ужасного в том, что я хочу жить нормальной жизнью?

– Колтон, я имела в виду совсем… – Шорох. Наверное, она шагнула к нему.

– Оставь, – прерывает ее он. – Оставь меня в покое. – Замолкает, и в тишине мое сердце грохочет, отдаваясь в ушах. – Мне не нужны никакие лишние напоминания.

Оттолкнувшись от стены, я поднимаюсь. Концентрируюсь на том, чтобы не упасть, переставляя ноги – торопливо, молча, отчаянно. Мне необходимо уйти.

И почти на пороге чувствую на плече такой знакомый вес его теплой руки.

– Куинн? Что ты… – В его голосе еще есть надлом, но ради меня он пытается скрыть его, я это слышу.

Я кусаю изнутри щеку. Знаю, что должна обернуться, но не могу.

– Эй, – ласково произносит он и поворачивает меня к себе лицом.

Наши глаза встречаются, и я вижу, что в его зеленых глазах, обычно таких ясных, бушует шторм. Стоя со сведенными на переносице бровями, он выглядит так, словно хочет сбежать отсюда не меньше меня.

Я кошусь на подсобку за его плечом, не желая, чтобы Шелби вышла и увидела меня здесь.

– Прости, надо было сперва позвонить, я…

Колтон коротко оборачивается в сторону сестры и всего того, о чем он не хочет вспоминать, и я испытываю укол вины, когда он возвращает взгляд на меня, не представляя, что самое главное напоминание находится не где-то, а прямо здесь. Перед ним.

– Нет, я рад, что ты пришла, просто…

Его ладонь лежит на моем плече, и я стараюсь не замечать поток сложных чувств, заполонивших меня от его прикосновения. Стараюсь не смотреть ему в глаза.

– Не уходи, – просит он. – Идем со мной.

– Куда? – невольно вырывается у меня. И я невольно поднимаю на него взгляд.

– Куда-нибудь, – отвечает он. – Неважно. Пожалуйста, просто… идем со мной.

Отчаяние в его голосе омывает меня, точно волна, проникая сквозь крошечные трещинки внутрь, к местам, запрятанным дальше, глубже всего. Оно вызывает во мне желание крепко-крепко обнять его и желание убежать; но я не делаю ни того, ни другого.

Я никогда не видела его таким страдающим. Таким потерянным. И в этот момент, пока я смотрю на него, стоящего передо мной, я понимаю, как сильно нужна ему.

И как сильно он нужен мне.

Я ищу знаки, которые указывали бы на то, что он знает правду о девушке, написавшей ему письмо, но их нет.

Не говоря ни слова, я киваю, а он берет меня за руку, и мы уходим. Куда-нибудь, лишь бы не оставаться здесь.

Глава 27

Мы едем. Стекла опущены, в кабине яростно кружит ветер, заполняя пустоту нашего молчания соленой прохладой. Я не знаю, куда именно мы направляемся, и мне все равно. Мы просто едем вперед, пытаясь заглушить шум наших мыслей воем ветра. И только за пределами города, на пустом двухполосном шоссе, уходящим на север, плечи Колтона и хватка, с которой он держит руль, чуть-чуть расслабляются.

– Ты была когда-нибудь на Биг-Суре? – спрашивает он голосом, лишенным обычной легкости. Так он дает мне понять, что не планирует признаваться о ссоре с Шелби, но я больше не могу молчать.