Укок. Битва Трех Царевен - Резун Игорь - Страница 6

После этого аудитория потонула в овациях, скрипачки выбросили в воздух мощный аккорд музыки Дарбеле, рванувшийся диким вополем: «А-а-а!» — и потянулись к выходу. Смычки колыхались у их поджарых ягодиц, как опахала. На гигантском экране китаец разрубил крысу, уже изжаренную, оторвал ей голову и сгрыз вкусно, как грушу. Марика отступила, оперлась о кафедру, что-то бросила в приоткрытую дверь. Волосатая рука подала ей свежую, открытую бутылку, тускло блеснувшую капельками на горлышке; лектор опрокинула ее в глотку, показывая мясистое горло, и хрипло бросила в зал, даже не целясь губами в микрофон:

— Вопросы!

Задавали вяло. Видно, Марика на это и рассчитывала. После ее речи, раздавившей аудиторию, как перезрелый виноград давят в Шампани бульдозеры, та просто не могла собраться и придумать толкового вопроса. Только поднялась тоненькая смуглая девушка и спросила про веру в Бога. Лектор отбила пас с феноменальной ловкостью.

— Свято место пусто не бывает… Принцип Лагранжа в уравнении души. Чаще смотрите на свою задницу, и вы уверуете в нее. Следующий!

Седоватый старичок поинтересовался, сколько раз она кончает при нормальном половом акте. Лицо Марики пришло в движение:

— Примерно на полведра… Следующий!

Кто-то еще, кого не видели ни Аристид, ни Алесь, спросил об обуви, явно намекая на саму Марику. Этот вопрос ей понравился:

— Ноги — это лицо женщины. Эротизм перешел от видимой части — туфли, ее каблука — на то, что под ней, под чулком или носком… Зачем мне прятать свое лицо? Каблук — это зебб, фаллос мужа. Разве вы видите со мной рядом хоть один стоящий фаллос?

В зале засмеялись. Кто-то уже уходил, и двое из «бентли» тожъе пошли к массивным дверям. Поляк поигрывал тростью. Уже спускаясь по ступенькам в душной темноте улицы Суффло, он заметил:

— Ход мысли, право, завораживает. Неужели нам всем придется испытать хлыст Госпожи?

Мотор машины заурчал тихонько, сыто; «бентли» покинул парковочный ряд так же деликатно, как и вошел туда. Хлопали дверцы. Мелькали серебряные каблуки дорогих босоножек.

Автомобиль обогнул здание Пантеона, светившееся в темноте, как огромный торт, свернул на рю Кардинал, затем проскользил по улице Фосс. Когда впереди замаячили вереницы фонариков моста Сюлли, Аристид Неро спросил мягко:

— Мой дивный Пяст, может, по стаканчику шабли? Напевы этой сирены возбудили во мне дельные мысли…

— Отчего нет? Здесь?

— Да. Magie de Lovelas. Лепные потолки, расписные стекла… Типично парижское, старое и доброе местечко, поверьте мне.

— Неужели тут подают ратототан?

— Возможно.

— Друг мой, вы фантазируете… Сыр ратототан в Париже — это из области чудес. Иисус Навин не позволит Луне второй раз пройти через его рукав!

— Посмотрим, дружище!

Мужчины расположились под большой аркой ресторана — отсюда сквозь зеркальное окно открывался вид на выраставшую перед ними громаду собора Нотр-Дам, а огни проносящихся машин оказались ниже уровня глаз и не отвлекали. Метрдотель, подвижный, полноватый — наверняка алжирец (Алесь поморщился) — приблизился. Выслушал заказ. Кивнул круглой головой ровно настолько почтительно, насколько это было нужно.

Аристид достал из внутреннего кармана френча темную Cohiba San-Valenso, через семь секунд ее кончик рухнул в хрустальную пепельницу, срезанный лезвием гильотинки.

— Серп… — задумчиво проговорил Аристид, провел отрезанным кончиком по полоске усиков, покачал бритой головой. — Знак Кроноса, сына Геи и Урана, не так ли, милый друг? Гея выковала серп для мести Урану, то есть Небу — а Небо сейчас косит нас, как спелые колосья… Вы так пристально рассматриваете эту вилку, что я начинаю думать, что пламенная Марика заронила в ваш ум нездоровые мысли о фаллосе!

— Да нет, — молодой человек скривил чувственные губы. — Как все-таки низко пал и опошлился Париж!

— Вы думаете?

— Конечно. Это мельхиор. Раньше везде сервировали столовым серебром… Так что вы хотели сказать?

Аристид раскурил сигару, слегка промяв ее в длинных тонких, с темным пушком на фалангах, пальцах.

— Ну да… Вы обратили внимание на скрипки? О, я вас умоляю… Переход от потенциальности к актуализации. По Каббале: Алеф — Троица в Единстве. Графически — напоминает Андреевский крест. А классический большевистский Пентакль — пять «А». Кстати, почему они с голой грудью? «А» — это проекция груди в человеческой фигуре. Но это опустим, друг мой… На самом деле то, что сегодня так эффектно преподнесла парижской публике мадам Марика… а по-другому доносить не имело и смысла, ибо публика, признаться, порядком пресыщена!.. конечно, глубокая суггестия… Но это было показательно. Заклание агнца в жертвенной моче… Так вот, все это, как ни странно, правда. Истина! Я сам замечаю на себе этот горький ветер перемен.

Метрдотель, бесшумно оказавшийся рядом, наливал в бокалы вино из длинногорлой бутыли, обхваченной крахмальным полотенцем. Алесь требовательно следил за каждым его жестом; вот напиток, источая слабый цветочный аромат — шабли всегда отдает цветами, — опустился на стол. Легкий кивок головы. Бутылка встала на поднос, в серебряное ведерко, и метрдотель исчез. Блюдо с ломтиками сыра таяло под куполом из серебра и хрусталя.

— …И дело не в банальном противостоянии Востока и Запада, ислама и традиционного христианства. Дело в другом. Ну, друг мой, попробуем?

Они отпили по глотку, смакуя; Алесь высказался:

— Это Petit Chablie La Chablisien, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года? Признаться, я люблю сорта более ранних годов… Немного кислит?

— Да, пожалуй, вы правы.

— А ратототан превосходен! Sic![6]

— Подтверждаю.

— Так о чем вы говорили, Аристид?

Бритоголовый посмотрел на собеседника с досадой и сказал, вибрируя сдержанной ревностью в голосе:

— Мой чудный Пяст, вы слишком долго смотрели на голых скрипачек… Они полностью уничтожили эгрегор вашего интеллекта. Неужели их худые зады вам понравились?

— Отнюдь.

— Ну, тогда я удовлетворен. Видите ли, мой сладкий Пяст, приближается смена эпох. Двадцатидевятилетний цикл Сатурна — тысяча девятьсот двадцать четвертый, пятьдесят третий, восемьдесят второй, две тысячи одиннадцатый… так?

— В восемьдесят втором моя маменька зачала меня в номере «Рица», — улыбнулся молодой человек. — Откровенно говоря, это был тогда такой сарай…

— Да, вы совершенно правы. Так вот, цикл Сатурна. Большие перемены. И шестой цикл Превращения Бога по Абракcасу. Египтяне жили в первом. Гексада стала явью, круг действительно замкнулся, сколько бы Марика ни пугала добрых парижан своим громоподобным «Merde!» Я все думаю, кто придет на смену?