Вместе мы удержим небо - Фьестад Эллен - Страница 3

— Все будет хорошо. Я и не в таких переделках бывала. Меня зовут Лука. А тебя?

— Гард.

Он заглядывает синими глазами прямо ей в глаза.

— Гард Грозный.

Они умолкают. Лука не знает, что сказать. Это она-то, которая обычно не лезет за словом в карман.

— Тебя на самом деле зовут Лука?

— Луиза Катрина. Ужас. Кто выговорит такое длиннющее имя. Не знаю уж, с чего им в голову втемяшилось такое. Меня только Лукой всегда и называют.

— Мне нравится.

— Серьезно? Спасибо.

Когда они выходят из травмпункта, уже начинает светать. От реки, вздыбившейся белой пеной, веет холодом. Лука мерзнет. Скоро декабрь.

— Сюда, сюда, — говорит Гард.

— Это куда это сюда? — смотрит на него Лука.

— Ко мне домой. Ты не должна сейчас оставаться одна.

Лука чувствует, как рядом с Гардом в ее тело возвращается тепло. Довольно долго оба молчат.

— А ты что, художница? — в конце концов спрашивает Гард. — Ты вроде говорила что-то про живопись?

— М-м, да нет… Не художница.

Гард смотрит на нее. Утренний ветер треплет локоны на затылке у Луки.

— Я еще учусь. У нас скоро будет выставка.

Она демонстрирует несколько движений кистью, которую она будто бы держит в загипсованной руке. Гард хлопает себя по лбу.

— А, черт. Так ты… — Он смотрит на руку Луки. — Левша? Я надеюсь, твои картины уже готовы?

Лука отводит взгляд. Гард закрывает глаза рукой и стонет.

— Ты же не виноват, — говорит Лука. — А я все равно уже несколько недель никак не могу ничего написать. Зато теперь я могу стать, знасипо, таким живописцем, который рисует, держа кисть губами или пальцами ноги. Глядишь, тогда, может быть, мне удастся хоть что-то продать.

— Чего-чего?

— Да нет, ничего.

Лука молча проклинает себя. Опять повисает тишина. Ей этого не вынести. Этой тишины. Слова рвутся из нее, она сама не знает, что собирается сказать, просто нужно сказать хоть что-нибудь, что угодно.

— Ну, знаешь, на Рождество часто присылают такие открытки. Которые нарисованы пальцами ног. Я сама такие отправляю своей тете.

Гард смотрит на нее.

— Все сразу?

Лука пожимает плечами.

— Так ты левша или нет? — спрашивает Гард.

— Угу.

— Вот же черт. Если бы я только мог сделать для тебя что-нибудь.

Он пинает ногой валяющийся на земле камень, тот еще долго скользит по заледеневшему тротуару.

— Вообще-то мне действительно нужна помощь для одного дела. Приезжает моя мама. С ночевкой. Мне нужен матрас. И, похоже, мне одной не дотащить его до дому.

Раздается звонок мобильника; это звонит телефон Гарда, Гард замедляет шаг. У Луки мерзнет бок, рядом с которым больше не идет Гард. Тот бормочет что-то в телефон, что именно — ей не слышно. Прячет телефон в карман. Тремя широкими шагами он нагоняет Луку и снова оказывается рядом с ней.

— Сорри.

Вид у него отсутствующий, они молча идут рядом друг с другом. Тепло, которое Лука до этого ощущала, так и не возвращается. Мимо них проезжает «скорая помощь». Мигалка выключена, сирена молчит. Нет ничего тише, чем «скорая помощь» с выключенной сиреной.

5

Они останавливаются на задворках какой-то тихой улочки. Гард выуживает из кармана связку ключей и отпирает дверь и подворотню; кольца навесного замка солидно прикреплены: одно — к двери, другое — к стене. Они проходят во внутренний дворик; в открытую дверь одного из подъездов видно скульптуру, это медведь, что ли? На голову ему надета шляпа, за плечом висит ружье. Поперек входа в подъезд подвешен провод с разноцветными лампочками.

— Ты давно здесь живешь?

— Да вот уже несколько лет.

— А кто еще здесь живет?

— Да я один. Ниже этажом нежилые помещения. Раньше здесь была шоколадная фабрика. Ее собираются переделать в жилой дом, но девелопер все никак не соберет все необходимые разрешения. Так что, собственно, я здесь не живу, здесь жить нельзя.

— А он-то знает, что ты здесь живешь?

— Н-ну… он знает, что я здесь репетирую. Что тут собирается группа, чтобы играть. А я должен как бы следить за порядком. Нет, он, наверное, не знает, что я живу здесь. Да я, в общем-то, тут и не живу. Просто я очень много репетирую.

Он ухмыляется.

— Я нигде не живу. Я просто существую.

Они пересекают внутренний двор и подходят к двери в дальнем углу. Гард придерживает дверь перед Лукой, она прошмыгивает под его рукой в коридор. Поднимает глаза. На самый верх ведет бесконечная балюстрада.

Они поднимаются по лестнице, с трудом переводя дыхание. Все вокруг белое: стены, ступени, перила. На самом верху в потолке проделано оконце; уже совсем рассвело, на них смотрит голубое небо. На верхней площадке дверь. Гард отпирает, за дверью открывается огромное помещение.

— Ничего себе…

Гард улыбается.

Они на пятом этаже, под самой крышей; крыша односкатная, от этого потолки кажутся еще более высокими. Отсюда видны крыши окрестных домов. На небольшом возвышении в противоположном от входа конце комнаты стоит ударная установка. На каком-то ящике лежит гитара, перед колонкой небрежно поставлен микрофон. По всему возвышению тянутся спутанные провода и кабели. Один усилитель лежит на боку, торцевая стенка снята, рядом на полу разложены извлеченные из него детали и отвертка.

В углу комнаты громоздится огроменная двуспальная кровать: две подушки, два одеяла. На резном изголовье висит зеленая, в крупный белый горошек, резиночка для волос.

Лука делает вид, что не замечает этого. Посреди помещения расположились два просиженных дивана и пара низких стеллажей для книг. Вместе они образуют некое подобие комнаты в комнате. На полу валяется потертый персидский ковер. Старая кованая лампа с криво надетым кружевным абажуром заливает мягким светом этот маленький уютный уголок. В другом конце огромной комнаты высится барная стойка.

Холодильник, раковина и видавшая виды плита образуют что-то вроде кухни. Гард достает две бутылки пива. Одну кидает Луке, а сам плюхается на диван.

— У меня есть еще матрас. Хочешь, забирай его. Я донесу его тебе до дому.

— Спасибо.

— Не за что, в самом-то деле.

Он одним глотком выпивает полбутылки пива.

— Да, места у тебя хватает, — говорит Лука и открывает пиво зубами. Затем выплевывает крышку в черный мусорный мешок, прилепленный скотчем к стене. Гард смотрит на нее. Делает глоток из бутылки, чтобы скрыть улыбку. Лука подходит к окнам, почти целиком занимающим одну из боковых стен.

Прямо к окну тянутся ветви деревьев. Не поймешь, где кончается небо и начинается огромная белая комната. Здесь так просторно, что у Луки перехватывает дыхание — так много места. Как это возможно — жить в городе и иметь столько свободного пространства? Ей хочется побежать по этому залу и закружиться по полу, ей хочется вскочить на кровать и попрыгать там, хочется танцевать между инструментами, но что-то ее останавливает. Так или иначе, но у нее такое ощущение, будто она вторглась на территорию чужой частной жизни. Она плюхается на другой диван. Каждый из них положил ноги на подлокотник своего дивана, так что ступнями они почти соприкасаются. На ногах у Гарда хлопчатобумажные носки, один синий, другой коричневый. Оба носка дырявые. На Луке черные шерстяные носки.

— Ты давно переехала в город? — спрашивает Гард.

— А что, у меня на лбу написано, что я не отсюда?

Гард пожимает плечами.

— Перебралась этой осенью.

— А зачем?

— Ради художественной школы.

— А живопись тебе зачем?

Она задумывается.

— Потому что я хочу научиться видеть. Видеть то, что передо мной на самом деле. Когда я переношу что-то на холст, это помогает мне сфокусироваться на главном. Если взять от всего одинаково понемножку, то не увидишь главного. А вот если взять часть, то, что действительно важно, ее будет лучше видно. Ты понимаешь, о чем я?

— Я должен подумать. — Гард кладет подушку под голову. — И нравится тебе в этой школе?