Имаджика - Баркер Клайв - Страница 223

Но не только чудесами был полон город. Вокруг рек и радуг простиралась выжженная пустыня, в которой женщины, едва заметные на фоне обуглившихся руин своих собственных домов, оплакивали погибших. И только Кеспарат Эвретемеков, перед воротами которого он в настоящий момент стоял, похоже, был нетронут поджигателями. Однако в нем не было видно ни единого обитателя, и Миляга отправился бродить по пустынным улицам, шлифуя в уме новый набор предназначенных для Скопика оскорблений. Лишь через несколько минут он увидел того, кого искал. Афанасий стоял напротив одного из деревьев, посаженных вдоль бульваров Кеспарата, и созерцал его в состоянии полного восхищения.

Крона была довольно пышной, но не настолько, чтобы скрыть от глаза конфигурацию ветвей, и Миляге не обязательно было претендовать на роль Христа, чтобы понять, насколько удобно прибить к ним человеческое тело. Приближаясь, он несколько раз позвал Афанасия по имени, но тот, похоже, совсем замечтался и не оглянулся даже тогда, когда Миляга встал у его плеча. Однако, он все-таки удостоил его ответным приветствием.

– Ты прибыл как раз вовремя, – сказал он.

– Самораспятие, – сказал Миляга в ответ. – Вот это будет чудо.

Афанасий наконец повернулся к нему. Лицо его было болезненно-желтым, а лоб – весь в крови. Он оглядел шрамы на лбу у Миляги и покачал головой.

– Уже двое, – сказал он и вытянул вперед руки. На ладонях виднелись раны, природа которых не вызывала никаких сомнений. – А такие у тебя есть?

– Нет. А это... – Он указал на свой лоб, – ...вовсе не то, что ты думаешь. Зачем ты так себя уродуешь?

– Я не уродую, – ответил Афанасий. – Я проснулся с этими ранами. Поверь, я совсем этому не рад.

Лицо Миляги приняло скептическое выражение, и Афанасий принялся убеждать его с удвоенной энергией.

– Я никогда этого не хотел, – сказал он. – Ни стигматов, ни снов.

– Так почему ж ты тогда уставился на это дерево?

– Я голоден, – ответил Афанасий. – Просто я прикидывал, хватит ли у меня сил на него забраться.

Миляга проследил за взглядом Афанасия и на верхних ветках увидел целые грозди фруктов, созревших под жаркими лучами Кометы. Внешне они напоминали мандарины, но были полосатыми.

– Боюсь, что ничем не смогу тебе помочь, – сказал Миляга. – Во мне слишком мало материи, чтобы я мог за них ухватиться. А стрясти ты их не можешь?

– Да я пробовал. Ну ладно. У нас есть дела и поважнее моего голода...

– Для начала забинтовать твои раны, – сказал Миляга. – Я не хочу, чтобы ты истек кровью до начала Примирения.

– Ты имеешь в виду эти? – спросил Афанасий, опуская взгляд на свои руки. – Да нет, кровь течет и останавливается сама, когда захочет. Я уже к этому привык.

– Ладно, тогда нам надо найти тебе что-нибудь поесть. Ты не заглядывал в дома?

– Я не вор.

– Не думаю, чтобы кто-нибудь вернулся сюда, Афанасий. Давай найдем тебе какое-нибудь пропитание, пока ты не околел с голоду.

Они подошли к ближайшему дому, и после нескольких ободряющих наставлений Миляги, который был немало удивлен такой щепетильностью, Афанасий вышиб дверь ударом ноги. Дом либо стал жертвой мародеров, либо был покинут хозяевами в большой спешке, но кухня была не тронута, и там нашлось немало съестного. Афанасий приготовил себе сэндвич, запачкав кровью хлеб.

– Меня одолел такой голод, – сказал он. – Я полагаю, ты постился, не так ли?

– Нет. А что, надо было?

– Каждый решает по-своему, – ответил Афанасий. – У каждого – своя дорога на Небеса. Я, к примеру, знал человека, который мог молиться, только примотав к чреслам целое гнездо зарзи.

Миляга поморщился.

– Это не религия, это какой-то мазохизм.

– А мазохизм, по-твоему, не религия? – спросил Афанасий. – Ты меня удивляешь.

Миляга был поражен, убедившись, что Афанасий обладает определенными способностями к остроумию, и обнаружил, что стал относиться к нему куда теплее, чем до этого разговора. Возможно, в конце концов они и сумеют поладить, но любое примирение будет иметь поверхностный характер, если не состоится разговора о Просвете и о том, что там произошло.

– Я должен попросить у тебя прощения, – оказал Миляга.

– Вот как?

– За то, что произошло в лагере. Ты потерял множество своих людей, и все это из-за меня.

– Сомневаюсь, что события могли развиваться как-то иначе, – сказал Афанасий. – Никто из нас не знал природы тех сил, с которыми мы столкнулись.

– Не уверен, что знаю ее сейчас.

Лицо Афанасия помрачнело.

– Мистиф причинил много несчастий, послав к тебе свое привидение.

– Это было не привидение.

– Так или иначе, это потребовало от него колоссального усилия воли. Я уверен, что Пай-о-па знал о том, чем это грозит ему самому и моим людям.

– Он никогда никому не хотел зла.

– Так какая же цель толкнула его на этот поступок?

– Он хотел увериться в том, что я понял свое предназначение.

– Это недостаточная причина, – сказал Афанасий.

– Это единственная причина, которую я знаю, – ответил Миляга, умолчав о другой части послания Пая, которая была связана с Сартори. У Афанасия все равно нет ключа к этой разгадке, так зачем же его понапрасну беспокоить?

– У меня такое впечатление, что происходит что-то, чего мы не понимаем, – сказал Афанасий. – Ты видел воду?

– Да.

– И тебя это не беспокоит? Миляга, здесь трудятся какие-то другие силы, помимо нас. Может быть, мы должны найти их, спросить у них совета?

– Какие силы ты имеешь в виду? Других Маэстро?

– Нет. Я имею в виду Мадонну. Мне кажется, что она может быть здесь, в Изорддеррексе.

– Но ты не уверен.

– Но что-то же двигает эти воды?

– Если б она была здесь, неужели ты не знал бы об этом? Ведь ты был одним из ее верховных священнослужителей.

– Никогда я им не был. Мы молились у Просвета, потому что там было совершено преступление. С этого места в Первый Доминион была похищена женщина.

Флоккус Дадо рассказал Миляге эту историю, когда они ехали по пустыне, но потом произошло столько волнующих и тревожных событий, что он забыл о ней, а ведь это, без сомнения, была история его матери.

– Ее звали Целестина, не так ли?

– Откуда тебе это известно?

– Я встречался с ней. Она все еще жива и сейчас находится в Пятом Доминионе.

Афанасий прищурился, словно для того, чтобы навострить свой взгляд и пригвоздить эту ложь к позорному столбу. Но через несколько секунд улыбка тронула его губы.

– Стало быть, ты поддерживаешь отношения со святыми женщинами, – сказал он. – Значит, для тебя еще есть надежда.

– Ты сможешь сам встретиться с ней, когда все завершится.

– Я очень хотел бы.

– Но сейчас мы должны строго придерживаться нашего курса. Никаких отклонений быть не должно. Ты понимаешь? Мы сможем отправиться на поиски Мадонны, когда Примирение закончится, но не раньше.

– Я чувствую себя таким уязвимым, – сказал Афанасий.

– Мы все себя так чувствуем. Это неизбежно. Но существует кое-что еще более неизбежное.

– Что же?

– Целостность, – сказал Миляга. – Мир будет исцелен, и это куда более неизбежно, чем грех, смерть или темнота.

– Хорошо сказано, – ответил Афанасий. – Кто тебя этому научил?

– Ты еще спрашиваешь – ты ведь обвенчал меня с ним.

– А-а-а, – он улыбнулся. – Тогда позволь тебе напомнить, для чего мужчина женится. Чтобы обрести целостность в своем союзе с женщиной.

– Может быть, кто-то другой, но не я, – сказал Миляга.

– Разве мистиф для тебя не был женщиной?

– Иногда...

– А в другое время?

– Ни мужчиной, ни женщиной. Блаженством.

Афанасий, похоже, был крайне обескуражен.

– Это кажется мне нечестивым, – сказал он.

Миляга никогда не рассматривал свою связь с мистифом с точки зрения религиозной морали, да и сейчас не собирался взваливать на себя ношу подобных сомнений. Пай был его учителем, его другом и его возлюбленным, а кроме того был беззаветно предан Примирению с самого начала. Миляга не мог поверить, что его Отец допустил бы подобный союз, не будь он святым и благословенным.