Начало - Дель Торо Гильермо - Страница 49

– Он что-то украл?

– Пытался. Золотую цепочку. Теперь он торчит, ничего не соображает. Но тогда был крутым. Брат на несколько лет меня старше.

– Не следовало ему и пытаться.

– Он знал, что не следовало. Потому и попытался. Золотая цепочка стала бы военным трофеем. Он хотел показать улице, на что способен. Все предупреждали его: «Не связывайся с этим ломбардщиком».

– В первую же неделю после покупки ломбарда кто-то разбил мне витрину. Я поменял стекла и стал ждать. Поймал тех, кто пришел, чтобы разбить ее вновь. Я дал им некую пищу для размышлений, и они захотели рассказать об этом своим друзьям. Это случилось тридцать лет назад. С тех пор мне никто не бил витрину.

Гус посмотрел на скрюченные пальцы старика, выглядывающие из шерстяных перчаток.

– Что случилось? Попался на воровстве?

– Не на воровстве, нет. – Старик потер руки. – Давняя травма. Переломы. А залечить их как следует не было возможности.

Гус показал ему татуировку на руке, сжав кулак так, что кожа между большим и указательным пальцем вздулась. Там были три черных кружка.

– Смотри, как на вывеске твоего магазина.

– Три шара – древний символ ломбарда. Но у твоей татуировки другое значение.

– Бандитский символ, – сказал Гус, откидываясь спиной к стене. – Означает – вор.

– Но ты никогда не воровал у меня.

– Во всяком случае, ты меня не ловил, – улыбнулся Гус.

Сетракян посмотрел на брюки Гуса, оглядел дыры, прожженные на черной материи.

– Я слышал, ты убил человека.

Улыбка Гуса исчезла.

– Он тебя не ранил? У тебя на лице ссадина. От копов досталось?

Теперь Гус смотрел на него как на полицейского стукача:

– Тебе-то что до этого?

– Ты видел, что у него во рту?

Глаза Гуса широко открылись. Старик наклонился вперед, словно для молитвы.

– Что ты об этом знаешь? – прошептал Гус.

– Знаю, – сказал старик, не поднимая головы. – Это чума, которая обрушилась на город. А скоро в беде будет весь мир.

– Никакая это не чума. Просто какой-то псих с… с гребаным языком, торчащим из его… – Гус понял, как нелепо звучат его слова. – Так что это было, мать твою?

– Ты дрался с мертвецом, пораженным заразной болезнью.

Гус вспомнил глаза толстяка, пустые и голодные:

– Он что, типа pinche[50] зомби, что ли?

– Лучше подумай о нем как о человеке в черном плаще. С клыками. С забавным акцентом. – Он повернул голову к Гусу, чтобы тот лучше его слышал. – А теперь убери плащ и клыки. Убери забавный акцент. Вообще убери все забавное, с ним связанное.

Гус жадно ловил каждое слово. Ему очень надо было все узнать. Эта мрачная интонация в голосе старика, этот тщательно скрываемый страх – они были просто заразительны.

– Послушай, что я тебе скажу, – продолжал старик. – Этот твой друг… Он заражен. Можно сказать, укушен.

Гус посмотрел на недвижного Феликса:

– Нет. Да нет же! Он просто… Это копы. Они сильно ему врезали.

– Он меняется. Он во власти того, чего ты даже представить себе не можешь. Эта болезнь превращает людей в нелюдей. Он тебе больше не друг. Он – обращенный…

Гус вспомнил толстяка, надвинувшегося на Феликса, его объятия, его рот у шеи Феликса. И выражение лица Феликса – взгляд ужаса и… благоговения.

– Чувствуешь, какой он горячий? В его теле сейчас происходят катастрофические изменения. Они требуют огромных затрат энергии. В нем развивается система паразитных органов, которая будет лучше соответствовать его новому бытию. Он преображается в организм, питающийся совсем по-другому. Это занимает от двенадцати до тридцати шести часов с момента заражения. Скоро, вернее всего этой ночью, он встанет. Почувствует жажду. И не остановится ни перед чем, чтобы ее утолить.

Гус как завороженный смотрел на старика.

– Ты любишь своего друга? – спросил Сетракян.

– Что? – вскинулся Гус.

– Под любовью я понимаю честь, уважение. Если ты любишь своего друга… ты уничтожишь его до того, как он полностью переродится.

Глаза Гуса потемнели.

– Уничтожу его?

– Ты должен убить его. Иначе он обратит тебя.

Гус медленно покачал головой:

– Но… если ты говоришь, что он уже мертв… как я могу его убить?

– Есть способы, – ответил Сетракян. – Как ты убил того, кто напал на тебя?

– Ножом. Хрень, которая лезла из его рта… Я отрезал это дерьмо.

– Полоснул по шее?

– И это тоже, – кивнул Гус. – Потом его раздавил пикап, он-то и довершил дело.

– Отделить голову от туловища – вернейший способ. Срабатывает и солнечный свет… прямой солнечный свет. Имеются и другие, более древние методы.

Гус посмотрел на Феликса. Тот лежал не шевелясь. Едва дышал.

– Почему никто не знает об этом? – Гус повернулся к Сетракяну, размышляя, кто из них двоих сошел с ума. – Кто ты такой, старик, на самом-то деле?

– Элисальде! Торрес!

Гус так увлекся разговором, что не заметил, как в камеру вошли копы. Заслышав свою и Феликса фамилии, он поднял голову и увидел четырех полицейских в латексных перчатках, с дубинками на изготовку – на случай, если начнется драка. Гуса поставили на ноги, прежде чем он понял, что происходит.

Полицейские похлопали Феликса по плечу, шлепнули несколько раз по колену. Когда он не отреагировал, копы подняли парня и, подсунув под него руки, потащили за собой. Ноги Феликса волочились по полу.

– Пожалуйста, послушайте. – Сетракян тоже поднялся. – Этот человек… Он болен. У него опасная болезнь. Очень заразная.

– Именно поэтому мы и в перчатках, папаша, – ответил один из полицейских.

Они заломили безвольные руки Феликса, протаскивая его в дверной проем.

– Постоянно имеем дело с венериками да спидозниками.

– Его нужно отделить от остальных, – гнул свое Сетракян. – Вы меня слышите? Заприте его отдельно.

– Не волнуйся, папаша. Убийцам мы всегда предлагаем первоклассное обслуживание.

Гус не отрывал глаз от старика, пока перед его носом не захлопнулась дверь камеры. Подхватив Гуса под руки, копы повели его прочь по коридору.

«Стоунхарт груп», Манхэттен

Вот какой была спальня великого человека.

Параметры воздуха в ней постоянно контролировала и поддерживала автоматика. Тонкие изменения всегда можно было внести с маленького пульта, находившегося на расстоянии вытянутой руки Палмера. Увлажнители воздуха шелестели в полном согласии с тихим мерным гудением ионизатора и шепотом системы фильтрации, по-матерински напевая нежную колыбельную.

«Каждый человек должен ночью возвращаться в матку, – думал Элдрич Палмер. – И спать, как младенец».

До сумерек оставалось еще много часов, но он уже с нетерпением ожидал прихода ночи. Все пришло в движение – штамм распространялся по Нью-Йорку с экспоненциальной скоростью, каждую ночь число зараженных удваивалось. Ни один финансовый успех, а таких в его жизни хватало, не доставлял Палмеру большей радости, чем удачное начало этого гигантского предприятия.

Коротко звякнул телефон на ночном столике, замигала лампочка. На этот аппарат звонки проходили лишь с одобрения его няньки и помощника, господина Фицуильяма, человека чрезвычайно проницательного, мудрого и преданного.

– Добрый день, сэр.

– Кто это, господин Фицуильям?

– Господин Джим Кент, сэр. Говорит, по срочному делу. Соединяю.

Через мгновение в трубке раздался голос господина Кента, одного из множества членов общества «Стоунхарт», которые занимали посты, обеспечивающие доступ к критически важной информации:

– Алло!

– Говорите, господин Кент.

– Да… Вы меня слышите? Мне приходится говорить тихо…

– Я вас слышу, господин Кент. В прошлый раз нас прервали.

– Да. Пилот сбежал. Ушел, когда ему делали томографию.

Палмер улыбнулся:

– Так он покинул больницу?

– Нет. Я не знал, что с ним делать, поэтому просто шел следом, пока его не догнали доктор Гудвезер и доктор Мартинес. Они говорят, что Редферн в порядке, но я не могу подтвердить это. Зато я слышал, как одна из медсестер сказала, что в изоляторе, кроме меня, никого нет. И что «Канарейка» завладела комнатой в подвале. Комнатой, запирающейся на замок.