Начало - Дель Торо Гильермо - Страница 37

«Прекрасная порча». Неплохое название для следующего диска.

Альбом «Жуткая страсть» разошелся тиражом в шестьсот тысяч экземпляров за первую неделю продаж в США. Хороший результат для «пост-эм-пэ-тришной» эры, но все-таки почти на полмиллиона не дотягивающий до успеха его предыдущего альбома – «Роскошные зверства». Люди привыкали к выходкам Боливара как на сцене, так и вне ее. Он уже не был тем злым гением с девизом «ПРОТИВ ВСЕГО НА СВЕТЕ!», которого обыватели так любили запрещать и которому религиозная Америка, в том числе его отец, так клялась противостоять. Забавно, что отец выступал единым фронтом с обывателями – это лишний раз доказывало папашин тезис, что все вокруг непроходимо глупы. И все-таки Боливару становилось все труднее шокировать людей, если, конечно, не считать религиозных экстремистов. Его карьера зашла в тупик, и он это знал. Пока еще Боливар не собирался переключиться на фолк-музыку для кофеен – хотя этим он уж точно шокировал бы мир, – но его театральное членовредительство на сцене, его кровопускания, его укусы и полосования самого себя приелись. От него теперь только этого и ждали. Он подыгрывал зрителям, вместо того чтобы играть против них. А ведь ему нужно бежать впереди толпы хотя бы на шаг, потому что, догнав, она затопчет его.

Неужели он достиг предела? Куда идти дальше?

Боливар опять услышал голоса. Звучали они вразнобой, будто неспевшийся хор – хор, кричавший от боли, и эта боль вторила его собственной. Он крутанулся в ванной, озираясь, чтобы убедиться в отсутствии посторонних, сильно потряс головой. Звуки напоминали те, что исходят из морских раковин, когда подносишь их к ушам, только вместо эха океана Боливар слышал стенания душ в преисподней.

Когда он вышел из ванной, Минди и Шерри целовались, а Клио лежала на большой кровати со стаканом в руке и улыбалась в потолок. При появлении Габриэля все вздрогнули и повернулись к нему в ожидании ласк. Он забрался на кровать, ощущая, что его желудок качается, словно каяк на волнах. «Эти девки – именно то, что мне сейчас нужно», – решил Габриэль. Энергичный оральный секс только прочистит систему. Блондинка Минди решила, что он начнет с нее, и пробежалась пальчиками по его шелковистым черным волосам, но первой Боливар выбрал все же Клио – что-то в ней такое было… Он провел своей бледной рукой по ее коричневой шее, и Клио тут же скинула топик, облегчая доступ к телу; ее ладони скользнули по тонкой коже брюк, облегающих его бедра.

– Я твоя поклонница с…

– Ш-ш-ш, – остановил он ее, надеясь, что на этот раз удастся обойтись без обычных ля-ля.

Таблетки определенно подействовали на голоса в голове – хор звучал тише и больше походил на невнятное бормотание или даже на гудение, схожее с жужжанием электропроводки, правда к этому гудению примешивались какие-то пульсации.

Две другие девицы тоже подползли ближе, их руки, словно крабы, ощупывали его, изучали. Они стали снимать с него одежду. Минди опять пробежалась пальцами по волосам, и Габриэль отпрянул, словно ее прикосновения ему не нравились. Шерри игриво пискнула, расстегивая пуговицы на ширинке. Боливар знал, что девушки рассказывают друг другу о внушительных размерах его мужского достоинства, о его мастерстве. Когда рука Шерри прошлась по промежности, он не услышал ни стона разочарования, ни восхищенного вздоха. Внизу пока ничего не менялось. Боливара это озадачило: пусть ему и нездоровилось, обычно его инструмент срабатывал и при куда более неблагоприятных обстоятельствах. Причем не раз, и не два, и не три.

Он сосредоточился на плечах Клио, ее шее, горле. Мило, но не более того. Или более? Более! В горле у Габриэля что-то вздыбилось. То была не тошнота, а совсем наоборот: возникла какая-то особая нужда, желание, размещающееся посредине большого спектра, на одном конце которого была жажда секса, а на другом – необходимость как следует подкрепиться. Нужда? Нет, гораздо сильнее! Тяга. Страсть. Неодолимое побуждение рвать, насиловать, пожирать.

Минди принялась покусывать ему шею, и Боливар наконец переключился на нее. Он набросился на девушку, повалил спиной на простыни и стал ласкать – сначала яростно, потом с притворной нежностью. Приподнял подбородок, так что вытянулась шея, провел теплыми пальцами по тонкому твердому горлу. Он почувствовал под кожей силу молодых мускулов – они-то его и влекли. Влекли больше, чем грудь, зад, лоно. Гудение, которое преследовало его, исходило именно оттуда.

Габриэль приник ртом к ее шее. Начал целовать, однако этого было мало. Он стал покусывать кожу и понял, что инстинкт вел его в правильном направлении, но метод… что-то в этом было не так.

Он хотел… чего-то… большего!

Гудение и вибрация распространились по всему телу Габриэля, его кожа походила на перепонку барабана, по которому бьют на древней ритуальной церемонии. Кровать, казалось, начала вращаться. Шея и грудь Боливара полнились, ходили ходуном от желания, смешанного с отвращением. Его разум отключился от процесса – как при очень хорошем сексе, только на этот раз, когда сознание вернулось, он услышал, что женщина пронзительно визжит. Оказалось, Габриэль держит ее за шею обеими руками и сосет кожу, как это делают подростки, но с такой силой, что прыщавым юнцам и присниться не может. Под кожей растекалась кровь из лопнувших сосудов, Минди вопила, две другие полуголые девицы пытались оторвать от нее Боливара.

Габриэль выпрямился. Огромный синяк, расползающийся на горле Минди, поначалу вызвал у него чувство стыда, но он тут же вспомнил, кто главный в этой четверке, и применил власть.

– Пошли вон! – гаркнул он, и они пошли, прижимая к телу одежду.

Спускаясь по лестнице, блондинка Минди глупо улыбалась и громко хлюпала носом.

Боливар выбрался из кровати и поплелся в ванную, к своему косметическому набору. Сев на кожаный табурет, он принялся очищать лицо от грима, как это делал каждый вечер. Грим сошел с кожи – Габриэль это понял, потому что увидел следы на тампонах, – однако лицо, судя по отражению в зеркале, совсем не изменилось. Боливар вновь принялся скрести щеки, даже поцарапал их ногтями, но больше с кожи ничего не сошло. Может, грим просто сильно въелся? Или он действительно болен? Отсюда и эта бледность, эта впалость щек…

Габриэль сорвал рубашку и оглядел тело. Оно было белое как мрамор, иссеченное зеленоватыми венами и усеянное фиолетовыми пятнами застоявшейся крови.

Боливар занялся контактными линзами. Он осторожно снял с глаз тонкие гелевые пластинки и аккуратно положил их в ванночки с раствором. Несколько раз облегченно моргнул, потер глаза пальцами, потом ощутил что-то необычное. Наклонившись к зеркалу, Габриэль, все еще моргая, уставился в собственные глаза.

Расширенные зрачки остались мертвенно-черными, словно он и не снимал линзы, – только стали более четкими, более реальными. Не переставая моргать, Габриэль заметил, что в глазу что-то происходит. Габриэль совсем уткнулся в зеркало и широко распахнул глаза – ему теперь было страшно их закрыть.

Под веком сформировалась мигательная перепонка – полупрозрачное второе веко; оно выходило из-под наружного века и свободно скользило по глазному яблоку. Словно тонкая пленка катаракты, она перекрывала черный зрачок, чуть смягчая безумный, полный ужаса взгляд Боливара.

Августин «Гус» Элисальде сидел в глубине маленького ресторана. Его заломленная спереди шляпа лежала на соседнем стуле. Ресторанчик находился в квартале к востоку от Таймс-сквер. В окнах сияли неоновые бургеры, на столах лежали красно-белые клетчатые скатерти. Недорогая столовка на Манхэттене. Входишь, делаешь у стойки заказ – сэндвичи, пицца, что-нибудь с гриля, – платишь и уносишь в зал, расположенную в глубине комнату без единого окна, заставленную столиками. Стены были расписаны видами Венеции, поэтому Гус и Феликс сидели в окружении каналов и гондол. Перед Феликсом стояла большая тарелка клейких макарон с сыром, и он вовсю налегал на них. Только это он и ел – макароны с сыром, причем с сыром непременно оранжевым, чем оранжевее, тем лучше. Цвет этот вызывал у Гуса отвращение. Гус посмотрел на свой недоеденный, истекающий жиром бургер. Куда больший интерес вызывала у него кола – ему требовались кофеин и сахар, чтобы дать организму встряску.