Начало - Дель Торо Гильермо - Страница 17

Эф смотрел на руку адвоката до тех пор, пока тот не снял пальцы с его плеча. Гудвезеру необходимо было повидаться еще с двумя выжившими.

– Послушайте и вы. У меня совершенно нет времени на пустые разговоры. Поэтому позвольте задать вам несколько прямых вопросов. Болеет ли ваш клиент заболеваниями, передающимися половым путем, о которых мне следовало бы знать? Есть ли сведения об употреблении им наркотиков? Я спрашиваю лишь потому, что, если мне потребуется заглянуть в его историю болезни, она… Знаете, случается, такие сведения попадают совершенно не в те руки. Вы же не хотите, чтобы полная история болезни вашего клиента стала достоянием прессы?

Адвокат изумленно уставился на Эфа:

– Это закрытая информация. Ее разглашение – уголовно наказуемое деяние.

– Сулящее вашему клиенту массу неприятностей. – Эф выдержал паузу, глядя в глаза адвокату, чтобы до того дошло. – Только вообразите себе: кто-то вывешивает в Интернете на всеобщее обозрение вашу историю болезни.

Адвокат потерял дар речи, а Эф обогнул двух телохранителей и был таков.

Джоан Ласс, партнер в юридической фирме, мать двоих детей, выпускница Суортморского колледжа[22], жительница Бронксвилла, член Молодежной лиги[23], сидела на поролоновом матрасе своей больничной койки в изоляторе, все еще в этой дурацкой больничной сорочке, и строчила карандашом на обратной стороне матрасного чехла. Она строчила, но при этом изнывала от нетерпения так, что у нее сводило пальцы ног. Поскольку мобильный телефон Джоан не вернули, ей пришлось унижаться и угрожать, чтобы получить хотя бы грифельный карандаш.

Она уже собралась вновь позвонить, когда открылась дверь и в палату вошла медсестра. Джоан мгновенно включила улыбку из серии «сейчас вы у меня попляшете»:

– Привет, ну вот, наконец-то. А то я уже начала беспокоиться. Как зовут доктора, который сюда приходил?

– Он не работает в нашей больнице.

– Понимаю. Но я спросила, как его зовут.

– Доктор Гудвезер.

– Гудвезер. – Джоан накорябала на чехле фамилию. – А имя?

– Доктор, – с вымученной улыбкой ответила медсестра. – Для меня у них у всех одно и то же имя – Доктор.

Джоан сощурилась, словно не зная, правильно ли она расслышала последнюю фразу. Она поерзала на грубой простыне.

– И его прислали сюда из Центра по контролю заболеваний?

– Полагаю, что да. Он распорядился сделать несколько анализов…

– Сколько еще людей выжило в катастрофе?

– А никакой катастрофы не было.

Джоан улыбнулась. Иногда приходилось притворяться, что английский – твой второй язык, иначе тебя просто не понимали.

– Я спрашиваю вот что: сколько еще людей не погибло на борту рейса семьсот пятьдесят три, прилетевшего из Берлина в Нью-Йорк?

– В этом крыле отделения, помимо вас, еще три человека. А теперь по назначению доктора Гудвезера я возьму у вас кровь и…

Джоан на секунду отключилась. Единственная причина, по которой она еще оставалась в этой тошнотной палате, была проста: разыгрывая из себя больную, Джоан хотела собрать как можно больше информации. Однако игра приближалась к концу. Джоан Ласс была специалистом по деликтному праву, а деликты, если кто не знает, – это гражданские правонарушения, служащие основанием для возбуждения иска. И вот картина: самолет, полный пассажиров, терпит аварию, все погибают, кроме четырех человек, и одна из этих четырех – виртуоз деликтных исков.

Бедная компания «Реджис эйрлайнс»! Для них все было бы куда проще, если бы выжил кто-нибудь другой.

Сестра принялась перечислять назначения, но Джоан оборвала ее:

– Мне нужен экземпляр моей истории болезни, полный список уже проведенных лабораторных анализов и их результаты…

– Госпожа Ласс! Вы уверены, что с вами все в порядке?

Джоан качнуло. Должно быть, сказывались остаточные явления кошмара, который приключился с ними в самом конце того ужасного полета. Она улыбнулась и энергично помотала головой. Джоан знала, что ярость, которую она испытывала, поможет ей прожить хоть тысячу, хоть две тысячи часов (тем более что они будут хорошо оплачены), но в конце концов она обязательно разберется в причинах катастрофы и посадит эту преступную авиакомпанию на скамью подсудимых.

– Конечно уверена, – ответила Джоан. – Я в полном порядке. А скоро мне будет еще лучше!

Ремонтный ангар авиакомпании «Реджис эйрлайнс»

– Мух нет, – отметил Эф.

– Что? – спросила Нора.

Они стояли между рядами мешков с трупами, выложенных возле самолета. Четыре фургона-рефрижератора уже закатили в ангар. Их борта были аккуратно занавешены черным брезентом, скрывающим эмблему рыбного рынка. Все тела опознали, ко всем мешкам прикрепили бирки Управления главного судебно-медицинского эксперта Нью-Йорка. На их жаргоне эта трагедия относилась к классу катастроф в «замкнутой вселенной» – количество жертв было легко определимо, – в отличие от той, что произошла при обвале башен-близнецов. Благодаря сканированию паспортов и имеющимся спискам пассажиров идентификация покойников не вызвала никаких затруднений, тем более что и состояние останков было, если можно так выразиться, идеальным. А вот определить причину смерти пока не удавалось никак.

Брезент под ногами печально поскрипывал, когда люди в костюмах биозащиты со всей предосторожностью – даже какой-то торжественностью – прикрепляли стропы к противоположным концам синих виниловых мешков и поднимали их в соответствующие рефрижераторы.

– Должны быть мухи, – заметил Эф.

В свете прожекторов было видно, что воздух над трупами абсолютно чист, если не считать одного-двух ленивых мотыльков.

– Почему нет мух?

После смерти человека бактерии пищеварительного тракта, ранее жившие в мире и согласии с телом, начинают заботиться только о себе. Сначала они принимаются за кишки, потом проедают себе дорогу в брюшную полость и набрасываются на внутренние органы. Мухи могут улавливать газы, выделяющиеся при разложении трупа, на расстоянии до полутора километров.

В ангаре лежали двести шесть мушиных обедов. Казалось бы, насекомые должны были слететься со всей округи.

Эф направился к двум офицерам, которые застегивали молнию очередного мешка, перед тем как отнести его к рефрижератору.

– Подождите, – остановил он их.

Офицеры выпрямились, а Эф опустился на колени и расстегнул молнию, снова явив свету покоившийся там труп.

В мешке лежала девочка, которая умерла, держа мать за руку. Эф безотчетно запомнил местоположение этого трупа на полу ангара. Умерших детей запоминаешь всегда.

Светлые волосы пригладились к голове. В ямке на шее лежал медальон в виде улыбающегося солнышка, прикрепленный к черному шнурку. В белом платье девочка выглядела почти как невеста.

Офицеры переместились к следующему мешку. Нора подошла к Эфу и стала наблюдать за его действиями. Затянутыми в перчатки руками Эф осторожно прикоснулся к голове девочки и повертел ее из стороны в сторону.

Трупное окоченение наступает примерно через двенадцать часов после смерти и в дальнейшем держится от двенадцати до двадцати четырех часов – прошла примерно половина этого срока, – пока в мышечных волокнах не понизится возросшая было концентрация ионов кальция, лишающая их гибкости. Потом тело вновь становится мягким.

– Гибкость сохраняется, – отметил Эф. – Никакого окоченения.

Он взялся за плечо и бедро девочки и перевернул ее на живот, расстегнул сзади пуговицы на платье, обнажив поясницу и спину с маленькими бугорками позвонков. Кожа была бледная, чуть тронутая веснушками.

После того как останавливается сердце, кровь продолжает наполнять сосудистую систему. Стенки капилляров, толщиной всего в одну клетку, вскоре не выдерживают давления и лопаются, выплескивая содержимое в окружающие ткани. Эта кровь скапливается в нижней, так называемой «зависимой» части тела (зависимой от того, в каком положении лежит труп) и быстро свертывается. Считается, что синюшность становится явной примерно через шестнадцать часов после смерти.