Редкий дар (ЛП) - Кэри Жаклин - Страница 50

Лицо Делоне в течение всего разбирательства ничего не выдавало. Но я заметила, как жадно Исандра де ла Курсель внимала каждому его слову, заметила в ее взгляде голод, природу которого не смогла распознать.

Глава 23

Казни свершились келейно, но все равно породили волну пересудов. Не секрет, что Львица Аззали угрожала до последнего вздоха досаждать брату всеми доступными ей способами, а публичное ее умерщвление, несомненно, вызвало бы у многих мягкосердечных неприязнь к королю. Однако гордость взяла верх над мстительностью. Принцесса крови пожелала умереть достойно, а не на потеху толпе. Рассказывали, она выбрала быстродействующий яд: выпила его залпом и уснула, чтобы никогда не проснуться.

А Бодуэн... он принял благородную смерть. Узнав о кончине своей матери, он попросил принести его меч. По приказу короля смертника расковали, а капитан королевской гвардии встал наизготовку. Но при всех своих недостатках Бодуэн был принцем крови и не ведал страха. Он бросился грудью на клинок, и острие пронзило его сердце. Конвоир убрал в ножны свой меч, так и не обагрив его кровью потомка Элуа.

После суда и казней в городе воцарилось странное уныние. Я и сама ему поддалась. Скорбь по Тревальонам считалась сродни государственной измене, но невозможно было не горевать. Сколько я себя помнила, Львица правила Аззалью, а ее бесшабашный сын снискивал всеобщую любовь. Теперь их не стало, а мужа и дочь Львицы изгнали из страны. Привычный мир навсегда изменился.

Даже Гиацинт, вопреки свойственному ему цинизму по отношению к высшему сословию, не остался безучастным. Он сделал крупную ставку на то, какие способы ухода из жизни изберут Лионетта и Бодуэн, но на следующий день после казней, когда выяснилось, что он угадал, и пришло время забирать выигрыш, им овладел суеверный страх.

— На этих деньгах кровавое проклятье, — с дрожью сказал Гиацинт, показывая мне серебряную монету из мешочка. — Видишь, Федра? Видишь это пятно?

— И что ты собираешься делать? — спросила я. — Отдашь кому-нибудь свой барыш?

— Чтобы передать проклятье дальше? — тсыган потрясенно посмотрел на меня. — Думаешь, я совсем бессовестный? — Он досадливо мотнул головой. — Нет, этот выигрыш я не могу пустить на свои дела. Пожертвую-ка я его Аззе и Элуа. Идем, посмотрим, есть ли свободные лошади.

Я узнала мальчишку, дежурившего в тот день на конюшне — давнего посыльного Гиацинта. Он прервал игру в кости с грумом и с улыбкой поднялся на ноги.

— Собрался проехаться по Городу, лордиком поприкидываться, Гиац? Удачный день выбрал, здесь сегодня тише, чем в спальне Кассиэля.

— Не зевай, посетители снова набегут, когда народ пойдет топить горе в вине, — заверил Гиацинт. Покосившись на меня, уже менее решительно попросил: — Приведи нам пару самых спокойных, лады? И захвати дамское седло для Федры но Делоне.

Паренек не видел меня за спиной Гиацинта, но, услышав мое имя, с такой готовностью кинулся к стойлам, что я невольно улыбнулась. У обитателей Сеней Ночи хватало ума не благоговеть перед самопровозглашенным Принцем Странников, но

ангуиссетта

Делоне — совсем другое дело. Наведываясь сюда, я надевала простую темно-коричневую накидку вместо роскошной

сангровой

, но Гиацинт озаботился растолковать своим приятелям, какая я ценная, независимо от наряда. Ему это добавило веса в их глазах, а мне обеспечило постоянный пригляд на небезопасной территории, так что мы оба выиграли.

Забравшись на лошадей, мы осторожным шагом двинулись в Город. Позади послышался топот копыт и приглушенные ругательства; я обернулась, высматривая Ги. Интересно, не пришлось ли ему брать лошадь из той же конюшни? Хотя бывшего кассилианца в поле зрения не наблюдалось, я не сомневалась, что он где-то рядом.

Улицы были по большей части безлюдными, очень редко встречались тихие группки по два-три человека. У нескольких прохожих я заметила траурные повязки на рукавах.

— Горюешь по нему? — негромко спросил Гиацинт. Навстречу грохотала повозка, и я помедлила с ответом, успокаивая свою лошадь. Ездить верхом я умела ничуть не лучше своего друга.

— По Бодуэну? — уточнила я, когда улица вновь опустела. Гиацинт кивнул. Я вспомнила беспечную надменность принца, его уничижительную властность, давящую длань на моей шее, пригнувшую меня к столу. А потом вспомнила, как увидела его впервые — под перекошенной маской Аззы, хмельного от вина и веселья. Тогда он назвал меня дарительницей

отрады

и поцеловал на удачу, а девять лет спустя Мелисанда Шахризай подарила меня ему с поцелуем смерти. А я ведь догадывалась… знала, чего от нее ожидать, но промолчала. Так я принесла принцу всю «удачу» своего проклятого имени, своей проклятой доли. — Да, горюю.

— Прости. — Гиацинт легонько коснулся моей руки, изучающе глядя на меня. — Совсем плохо?

Я не рассказывала ему всей истории — не могла. Вот и сейчас я только покачала головой.

— Ничего. Не обращай внимания. Поехали в храм.

Какое-то время мы молчали.

— Ладно, этот принц небось не последний, — покосился на меня Гиацинт. — А вот представь, в один прекрасный день ты закончишь свой туар и перестанешь быть служанкой-

врайной

, как тебе такой загляд?

Вдали показался храм Аззы — в косых лучах солнца его медный купол словно пылал. Я обернулась к Гиацинту:

— И в тот день я стану достойной тебя, о Принц Странников?

Гиацинт покраснел.

— Я не имел в виду… ну, забудь. Идем, я разделю с тобой свое подношение.

— Мне не нужны твои подачки! — выплюнула я и воткнула пятки в бока кобылы. Та послушно припустила рысцой, отчего я отнюдь не грациозно закачалась в седле.

— Мы делимся друг с другом тем, что готовы отдать и принять, — крикнул Гиацинт, а догнав меня, улыбнулся. — И так между нами было всегда, Федра. Мир?

Я снова скорчила гримасу, но он был прав.

— Мир, — со вздохом повторила я, поскольку, несмотря на все перебранки между нами, нежно его любила. — А ты дашь мне половину от выигрыша, дашь, или пожадничаешь?

Так, переругиваясь, мы доехали до храма Аззы и передали лошадей заботам конюха. Меня не удивило, что в тот день в храм пришли многие. Дом Тревальонов происходил от Аззы, и в толпе то и дело мелькали черные нарукавные повязки. Горели сотни свечей, вдоль стен рядами стояли вазы с цветами. Здешние жрецы и жрицы носили шафрановые туники с алыми хламидами или полуплащами, застегнутыми на бронзовые фибулы. Сверхъестественно прекрасные бронзовые маски Аззы скрывали лица служителей, но ни одна из них не была сработана столь искусно, как та, в которой Бодуэн явился на Средизимний маскарад.

Мы передали подношение жрице, которая в ответ поклонилась и вручила нам по маленькой чаше фимиама. К алтарю тянулась очередь. Медленно продвигаясь, я разглядывала статую Аззы. Лицо, повторенное в десятках масок по всему храму, смотрело поверх алтаря на собравшуюся толпу, горделивое и неотразимое в своей надменности. Одну руку Азза держал перед собой ладонью вверх, а в другой сжимал секстант — свой дар человечеству, хитроумный прибор для познания мира.

Следом за Гиацинтом настал и мой черед. Я опустилась на колени перед жертвенным огнем, и алтарный жрец окропил меня водой, бормоча благословение.

— Если я согрешила против твоих потомков, о Азза, всем сердцем молю о прощении, — прошептала я, наклоняя чашу. Благоухающие капли расплавленным золотом упали на языки пламени, вдруг полыхнувшие зеленью. Курящийся дым обжег мне глаза. Помня об очереди за спиной, я встала, передала чашу прислужнику и поспешила за Гиацинтом.

В храме Элуа оказалось не столь многолюдно. Оно и понятно: пусть в жилах Бодуэна и Лионетты де Тревальон текла кровь Элуа, но и злоумышляли они против прямых потомков Внука Божия, против Дома Курселей, первого среди равных.