Найти Элизабет - Хили Эмма - Страница 11

– Я ищу Элизабет, – отвечаю я.

– Вы ее подруга, верно? Не пытайтесь меня вспомнить, вам это все равно не удастся, – она усмехается, и я чувствую, что краснею от смущения. – Пришли навестить ее? Пожалуй, вы будете удивлены.

– Что случилось? С Элизабет все в порядке?

– Да, да. Но, судя по всему, у нее идет серьезная уборка. Точнее, переезд. Ее сын вынес из дома и сложил в машину целую гору ящиков, – незнакомка оттягивает собаку от забора и улыбается.

Я удивленно на нее смотрю.

– Питер вывозит вещи из дома?

– И, надо сказать, вовремя, вам не кажется? Давно пора. Дом жутко захламлен, – соседка моей подруги взмахивает рукой, затем проводит ею по светлым, коротко стриженным волосам. Плащ снова шуршит, и я плохо различаю отдельные ее слова. – Я была вынуждена постоянно напоминать ему об этом. Дом грозил превратиться в источник заразы.

Мне так и хочется закатить от удивления глаза. Какое преувеличение! Элизабет действительно немного неопрятна, только и всего. Это все из-за ее коллекции керамики и фарфора, в надежде когда-нибудь разбогатеть. Но опрятные люди любят ругать нерях. Пегги из «Оксфама» тоже такая – всегда что-то бормочет себе под нос, если оставляешь ценники в беспорядке.

– Так вот, он наконец решил что-то с этим сделать, и я очень рада. Насколько я могу судить, он вывез из дома целую кучу всяких вещей.

– А что он вывез? – уточняю я. – Элизабет нужны ее вещи.

– Я не знаю. Да и откуда мне знать? – Женщина, удлинив поводок, отпускает собаку, и та тянет ее к дороге.

Я иду вдоль моей стороны забора, по стороне Элизабет.

– Вы видели мою подругу, вашу соседку? – спрашиваю я, едва не срываясь на крик. – Ну, когда Питер избавлялся от вещей? Вы видели ее?

Собака натягивает поводок и поворачивает нос к противоположному дому. Я тоже поворачиваюсь в эту сторону. Да, именно отсюда и пахнет жареным беконом. Но это не у Элизабет в доме. Не у нее.

Женщина открывает дверцу машины и сажает собаку внутрь салона.

– Нет, я не видела Элизабет. Да и, пожалуй, это может произойти, только когда Питер выводит ее погулять. Скажу честно, раньше я думала о нем хуже, но теперь мне кажется, что он неплохо за ней присматривает. Хороший сын, верно?

Я отвожу взгляд в сторону. Я не считаю Питера хорошим сыном.

– Сейчас ее нет дома, и я давно ничего о ней не слышала…

– Значит, сейчас она у Питера.

Прикусываю губу. Мне не нравится этот ответ.

– У меня есть его телефонный номер. Дать его вам? – предлагает женщина, пытаясь удержать собаку на сиденье. – Если вы так беспокоитесь за нее, вам, пожалуй, стоит ему позвонить.

– Да, пожалуй, дайте номер.

Она захлопывает дверцу и, хотя собака недовольно скулит, возвращается в дом. Мы с собакой смотрим друг на друга через стекло. Мне кажется, будто она думает: «Что я здесь делаю, если ты не здесь, а там, за стеклом?» У меня возникает желание выпустить ее и забрать с собой. Успею ли я это сделать, прежде чем вернется ее хозяйка? Нет, вот она уже идет с листком бумаги в руке.

– Передайте от меня привет Питеру, – говорит она и протягивает мне через забор листок с номером. – Если не забудете.

Я чувствую, что снова краснею, и, после того как она уехала, стою какое-то время возле дома. Пытаюсь вспомнить, что же я хочу сейчас сделать; может, я должна отыскать что-то такое, что докажет, что я вовсе не бестолковая старуха? В моей руке трепещет на ветру клочок бумаги. Я понимаю, что очень хотела бы иметь собаку. Если бы только у меня был бладхаунд! Тогда мы смогли бы по запаху найти Элизабет. Я смогла бы сунуть записку для моей подруги под дверь. Просто для того, чтобы сказать, что я здесь была. Чтобы, если она вернется, Элизабет знала, что я искала ее. Так же, как и Сьюки.

Прошло две недели, прежде чем все поняли, что случилось что-то серьезное. Мы не видели ее с того вечера, когда все вместе ели рыбу с картошкой, что само по себе было необычно. Сьюки всегда приходила к нам по меньшей мере раз в неделю на ужин. Иногда с ней приходил и Фрэнк. Он приносил еду и кое-какие вещи, которые, по мнению мамы, было трудно достать – такие, как мыло и спички. Он оказывал услуги многим людям, и поэтому ему часто удавалось добыть что-нибудь редкое. У него всегда были продукты, выдаваемые по военным пайкам: крошечные баночки масла, сыр и джем. Мама всегда старалась выложить их до того, как они попадут на глаза отцу. Она не хотела, чтобы он видел эти жестяные банки. Мы не хотели нарушать закон, но и не могли отказаться от дополнительной еды. Во всяком случае, не сейчас, когда ее отчаянно не хватало. «И совесть твоего отца остается чиста, – говорила мама. – Ведь не ему же приходится по два часа выстаивать в очереди и готовить завтрак, обед и ужин из ломтика ветчины и половинки помидора». Поэтому я никогда ничего не говорила. Так же как и Дуглас, хотя он щурил глаза, замечая, как мама удивляется излишкам продуктов и поспешно их прячет.

Когда отец заглянул к Сьюки по пути с работы, дома никого не оказалось. Никого он не застал там и неделю спустя. Мама несколько раз заходила по утрам и поискала Сьюки в городских магазинах, но так нигде и не увидела. Мы не могли взять в толк, что происходит. В одну минуту все изменилось, сперва − все прекрасно, а через мгновение все безвозвратно меняется и исчезает. Фрэнка тоже нигде не было. В доме его тоже не удалось застать. Мама предположила, что он на какое-то время остался в Лондоне. Отец попытался искать Сьюки в больницах, посчитав, что она могла стать жертвой какого-нибудь несчастного случая. Однако выяснилось, что ни его дочь, ни его зятя туда не доставляли. Я все время смотрела на заколку для волос, думая о второй точно такой же, какую подарила сестре. Я надеялась, что ее все же удастся найти, и в следующий раз, когда отец вновь собрался зайти к ней домой, попросила взять меня с собой.

Я удивилась, когда он ответил согласием – ведь он всегда ходил туда один, – и когда мы молча прошли десять улиц до дома Сьюки, я успела пожалеть о своей просьбе. Был ветреный, ясный день, и в воздухе пахло дымом от фейерверков. Неожиданно я заметила на гребне холма какого-то человека, который кинул нам вслед свою шляпу, но когда я остановилась, подняла ее и отдала ему, он как-то странно посмотрел на меня, снова ее кинул и побежал за ней вдогонку. Отец сказал, что этот человек малость не в своем уме, и велел мне не таращиться на него. Это был единственный раз, когда он заговорил со мной после долгого пути в полном молчании.

Подойдя к дому Сьюки, мы остановились у порога, и отец заглянул в окна передних комнат. Вокруг не было ни души, и лишь где-то вдалеке злобно лаяла собака, отчего дом казался совсем заброшенным. Столовая, как всегда, была забита вещами, чужой мебелью, книжными полками, лампами, пустыми цветочными горшками, придвинутыми вплотную к внутреннему оконному стеклу. Почти весь дом Фрэнка использовался как склад: его мать давно сделала перепланировку и, чтобы освободить больше пространства, убрала в некоторых комнатах внутренние стены. Однажды Фрэнк рассказал мне, что, пока его родители были живы, ему приходилось спать на лестничной площадке, потому что мать не хотела выделить ему отдельную спальню.

Окна подвала были заложены кирпичом, и с фасада остались лишь отверстия для воздуха, забранные решетками. Я попыталась заглянуть в них, но там, конечно же, было темно, и я не смогла ничего разглядеть. Поэтому я обошла дом и оказалась на заднем дворе, где Фрэнк обычно держал свои грузовички. В этом месте собачий лай был громче и разносился ветром, отчего казалось, будто собака бегает как заведенная вокруг дома. Здесь стоял всего один грузовик, и, судя по его виду, им давно не пользовались. Из-за слоя пыли надпись на борту «Перевозки Джеррарда» читалась как «…возки… рарда». Я облизала палец и приготовилась стереть пыль и грязь с остальных букв, когда услышала шум – слабый скрип, доносившийся откуда-то сверху, – и посмотрела на окна старой конюшни.