Строптивая красавица - Бекет Саманта - Страница 32

– Лови ее, Алекс! – раздался юношеский голос из толпы.

– Не дай ей уйти!

Алекс улыбнулся.

Кэтрин негодовала: он, несомненно, был доволен этим спектаклем и возможностью показать себя. Видимо, ему доставляло какое-то нездоровое наслаждение делать из нее затравленное животное.

– Остановись немедленно, Макки! – сказала она, стараясь придать твердость своему голосу. – Я требую. – И шагнула навстречу ему.

Алекс упрямо шел вперед.

Она повернулась и припустилась бежать.

Толпа ринулась за ней. Огромный поток уже не умещался на проезжей части улицы, а к нему присоединялись новые люди, взрослые и дети. Свист, крики и улюлюканье заполнили полуденный воздух.

«Динь-динь», – пронеслось по улице. Красный грузовик городской пожарной охраны медленно пятился задом по краю Мейн-стрит. Кэтрин с ужасом наблюдала, как он перекрывал ей единственный путь к бегству. Она посмотрела направо, потом налево. По обеим сторонам улицы плотной стеной стояли зрители и таращили на нее глаза. Она повернулась кругом, ища спасения от любопытных взоров, и опять увидела Алекса, приближающегося к ней уверенно и твердо, с неотвратимостью морского прилива.

Она еще раз беспомощно огляделась вокруг и поняла наконец, что ее побег невозможен. У нее не было сил двигаться. Пытаясь перевести дух, она остановилась и прижала руку к ноющему боку.

– Кэтрин! – Это голос Алекса прогремел по улице.

Она кивнула.

– Так да или нет?

– Что «да»? – спросила она, боясь услышать от него ответ.

– Говори, Кэти. Он хочет знать, любишь ли ты его. – Теперь это был голос Стэна. Ему вторило эхо толпы.

Весь этот шум перекрыл голос Эстер.

– Не бойся, милая. Скажи ему.

– Говори, Кэти! – закричал кто-то справа от нее. – Не мучь человека!

– Нет. Оставьте ее. – Алекс поднял руки, и толпа повиновалась. Улица мгновенно затихла. – Она права. Первым должен говорить я.

На секунду его голос затих, и у Кэтрин остановилось сердце. Он очень медленно шел к ней с протянутыми руками, как будто приближался к дикому животному. Она сделала только один крошечный шаг назад, но затем остановилась. Когда они оказались на расстоянии протянутой руки, он встал.

– Я был идиотом, и это я виноват, что все пошло кувырком, – сказал он очень тихо, потому что эти слова предназначались только для ее ушей. – Это все, что я могу сказать о себе. Я дурак – я думал, что не смогу любить тебя. Может быть, мои чувства далеки от эталона, но это все, на что я способен. Я говорю тебе об этом прямо здесь. – Он посмотрел вокруг себя, на свой город и на своих друзей. – Клянусь перед Богом и перед лицом Сесила Коула, что я люблю тебя. Я люблю тебя, Кэтрин Пирс, и не хочу, чтобы ты оставляла меня.

Кэтрин проглотила ком в горле и сказала чуть слышно:

– Но как же я впишусь в твою жизнь?

Она застыла, в тревоге ожидая его ответа.

– Ты и есть моя жизнь.

Слезы, чистые и горячие, полились у нее по щекам. Корзина для пикника незаметно выскользнула из ее пальцев, когда она протянула к нему руки.

Он сгреб ее в свои объятия и стиснул с такой силой, что она почти не слышала ни визга, ни громкого крика, ни аплодисментов. Люди впали в неистовство – теперь она была в его руках. А он целовал и целовал ее, и от этого она плакала еще сильнее.

Отныне у нее был свой дом, которым стало его сердце.