Отрицание ночи - де Виган Дельфин - Страница 35

Позже я поняла, что обязана использовать все свои силы, свои лучшие слова, свое молчание, сомнение, дыхание, свою дрожь, свой язык, дабы помочь буковкам и строчкам Люсиль окрепнуть и, наконец, прозвучать.

Текст начинается так:

В этом году в ноябре мне тридцать три года. Испытательный возраст, я думаю, хоть я и не суеверна. Я красивая женщина, только зубы гнилые. Мои гнилые зубы мне нравятся – они заставляют меня хохотать. Я хочу, чтобы скрытая смерть стала явной.

Люсиль рассказывает о днях, предшествующих кризису бытия. Она плачет на бульваре, в китайской лавке, в Галерее Лафайет, покупает пианино на улице Вивьен, одежду и разные ненужные предметы. Затем она оказывается у Лакана, которому несколькими днями ранее отправила письмо, попросив о встрече. Когда секретарша объявляет, что Лакан не примет Люсиль, мама присаживается – якобы отдохнуть – в приемной. Вскоре психиатр выходит из кабинета, удивленно смотрит на маму, и та, бросившись на него, срывает с него очки. Кричит: «Я его сделала! Я его сделала!» Лакан бьет маму в лицо, секретарша толкает Люсиль, мама падает на пол, затем ее весьма неприветливо выпроваживают из здания. Эта сцена, по крайней мере так, как ее описывает Люсиль, объясняет подбитый глаз, с которым мама вернулась домой накануне своего припадка. Спустя несколько лет, в эпоху, когда я интересовалась семинарами Лакана, я спросила у мамы, правдива ли ее история. Так ли все происходило, как она написала? Люсиль заверила меня, что да. В последние годы своей жизни Лакан принимал пациентов каждые десять минут и получал за это астрономические суммы денег. Он болел раком, отказывался от лечения и вскоре сошел с пьедестала. Очередная женщина с приступом безумия его не интересовала. Вот, что рассказала мне Люсиль. Я не пыталась проверять ее на детекторе лжи. Я ей поверила.

Мама отлично запомнила 31 января: мое нежелание остаться дома; то, как я отправилась в коллеж; круассаны с миндалем, купленные Манон к завтраку; названия глав «Мастера и Маргариты», романа, который мама читала Манон вслух; внезапное чувство страха перед обложкой книги; фреска, которую мама несколько дней рисовала на стене в гостиной, почему-то кажется ей дьявольской (переплетенные линии напоминают свастику – этот крест подлежит немедленному разрушению). Мама просит Манон помочь ей закрасить фреску белым, сердится на дочь за медлительность. Люсиль трясет Манон за плечи, бьет ее, чтобы та закрашивала быстрее. А затем маме в голову приходит страшная мысль: воткнуть в глаза Манон иголки для акупунктуры, чтобы вылечить ее. На глазах у моей бедной сестры Люсиль сперва втыкает несколько иголок себе в голову.

В полицейской машине Люсиль снова раздевается. Накрывшись коричневым одеялом, навязанным полицейскими, Люсиль галлюцинирует: ей представляется, что Жан-Марк, ее брат, встает из гроба одетый в синюю рабочую форму. В больнице Ларибуазьер Люсиль считают слишком агрессивной, поэтому маму передают в психиатрическую службу тринадцатого округа, которая в результате направляет ее в больницу Мезон Бланш, откуда мама выйдет спустя две недели больная на всю голову.

Я бы хотела, чтобы мама прожила дольше и успела прочитать столь тронувшую меня книгу Жерара Гаруста. Во-первых, потому что она любила живопись, а во-вторых, я уверена: с этой книгой мама чувствовала бы себя менее одинокой. Люсиль много рисовала, иногда занималась живописью, писала. От нее осталось множество автопортретов разных времен, пейзажей разных стран и репродукций, в частности Гаруста. Люсиль родилась с ним в один год и жила напротив Palace, чьи архитектурные изыски Гаруст часто срисовывал и где провел несколько ночей. В своей книге «Беспокойный» Гаруст подробно рассказывает о своем первом приступе безумия. Он, подобно моей маме, помнит все: бегство из дома, куда он приехал на каникулы с женой; путешествие на поезде и автостопом; обручальное кольцо, отданное первому встречному; паспорт, выброшенный в окно такси; деньги, украденные у родителей; купюры по пятьсот франков, раздаренные на улице мальчишкам; пощечину, отвешенную без причины незнакомой женщине; кюре из Бур-ла-Рен, которого он желал видеть немедленно, во что бы то ни стало; приступы жестокости.

«Некоторые безумства неизгладимы», – признается Гаруст.

Люсиль тоже ничего не забыла о том январском дне 1980 года:

В этот день моя жизнь изменилась навсегда. Мочевой пузырь кажется мне лампочкой в животе, дети Господни – дикими утками. Я больше не различаю реальность и фантазию. Прежде чем я попаду в психиатрическую клинику, я сорок восемь часов проведу в аду, где буду перемещаться, говорить, действовать, выходить за пределы себя, не двигаясь с места.

Время убежит вперед и будет стоить мне очень дорого. Это время невозвратно.

Память сохраняет все и после приступа выдает пациенту запись его души.

Я никогда не писала о событиях 31 января – ни в дневнике (у меня не хватило времени и смелости), ни в письмах к друзьям, ни позже – в своем первом романе. Теперь январь для меня – период кризиса бытия (я нашла Люсиль мертвой 30 января). Январь – время, когда мое тело и сознание болезненно реагируют на жизнь.

Рассказ моей сестры о том, что она претерпела в то утро, оставшись наедине с Люсиль, потряс меня. Я частично вытеснила его из своей памяти, поскольку он содержит нестерпимые для меня подробности. Манон было девять с половиной лет. С ней не работал психолог, и все пережитое просто впиталось ей в кожу, в сердце, в мозг, стало частью ее личности.

Несколько месяцев назад я взяла такси, чтобы поехать в аэропорт Руасси, и шофер принялся расспрашивать меня о целях моей поездки, о моей профессии и так далее. Я редко беру такси (моя издательница, которая в курсе насчет моей фобии, связывает ее с Люсиль), меня всегда тошнит на заднем сиденье. Однако в то утро я собралась с духом и, устроившись на сиденье, ответила водителю на его вопрос, сперва пространно, затем, поскольку он настаивал – прямо.

– Но с чем это связано? – спросил он так, словно речь шла о болезни, наказании и проклятии.

Он с сочувствием смотрел на меня в зеркало заднего вида и повторял:

– Но с чем это связано?

На встречах с читателями – в школах, в библиотеках, в книжных магазинах – меня часто спрашивают: почему я пишу?

Так вот – я пишу, потому что случилось 31 января 1980 года.

В этой дате – источник моего литературного вдохновения, таланта, маразма – как вам будет угодно. В тот день моя жизнь перевернулась, и за переворотом последовало страшное одиночество.

Я помню, люди говорили: у мамы та же болезнь, что у Барбары, сестры Лианы, которая в течение многих лет (для нашей семьи – лет отчаяния и горя) балансировала между приступами эйфории, радостной истерики и глубочайшей апатии. Болезнь передалась маме, вот и все. По неведомым биологическим причинам, по велению рока страшная болезнь настигла именно маму. Лиана сидела на кухне и вздыхала, с печалью глядя перед собой, обхватив ладонями теплую чашку с чаем. Нам следовало лишь смириться с тем, что безумие у нас в крови, и мы обязаны терпеть, терпеть и ждать. Ведь даже Барбара, в конце концов, преодолела кризис и вернулась к более или менее нормальной жизни. Лиана поднимала на меня глаза и всегда заканчивала разговор одной и той же фразой:

– Закройте дверь, моя маленькая королевна. На улице холодно.

Всего несколько недель разделяют выход телепередачи «Апостроф» и приступ Люсиль. Я никогда не думала о хронологии. В моей памяти эти события разнесены. Впрочем, какая разница? Благодаря архивам Национального института аудиовизуальных коммуникаций я нашла и пересмотрела передачу. Оказалось, что я ее совершенно позабыла. Видимо, торжественная атмосфера, в которой мои родственники наслаждались передачей у телевизора в Пьермонте, сбила меня с толку. Я не уверена, была ли с нами тогда Люсиль.

Я с волнением посмотрела выступление Барбары и Клода, которых знала весьма плохо (можно сказать, не знала вообще) – мы встречались только на похоронах да на семейных сборищах. Они оба уже умерли. В студии они сидят рядышком и внимательно смотрят друг на друга, прислушиваются друг к другу, словно все вокруг их мало интересует. Оба рассказывают о тяжелом времени, о том, как Барбара из психиатрической лечебницы отправляла Клоду письма, требовала развода. Барбара невероятно красива и более обаятельна, чем Клод. Клод постоянно берет ее за руку, она улыбается, он говорит о своих поверхностных репортажах и с убеждением добавляет: «Пусть первым бросит в меня камень тот, кто никогда не страдал». Она с чувством собственного достоинства смеется.