Ограбление казино - Хиггинс Джордж - Страница 8

– Завтра вечером перепадет, – ответил Фрэнки. – Если у нас все срастется, это у меня последний вечер в монахах. Рассказывай давай. А со своим штуцером я сам разберусь.

– Еще бы, такая практика, – сказал Расселл.

– Кто бы чирикал, – сказал Фрэнки. – Кто Козлине в очко заправлял? А сейчас что запел?

– Первое правило, – ответил Расселл, – чистенький старичок. А телок я там в округе не видал.

– Кто сказал, что Козлина чистенький? – спросил Фрэнки.

– Не я, – ответил Расселл. – И это второе правило. Если нет чистенького старичка, бери грязненького.

– Надо было козу тебе спроворить, – сказал Фрэнки. – У меня на попкарей рычаг был. Надо было передать. А мы бы все поглядели. А ты точно собакам своим не вставляешь, как Джон говорил?

– Собаки кусаются, – ответил Расселл. – Я одного пацана знавал… у одного пацана такса была, в общем, не важно. Хочешь совет, Фрэнк? Даже близко к собакам не подходи. Тяпнут так, что оттяпают, я слыхал – это больно. Лучше с ворохами. Если найдешь.

– Знаешь что? – сказал Фрэнки. – Я даже не знаю уже как-то. Может, та же хуйня. Может, телок тоже больше не делают. Хорошую полусферу не достанешь, от нее кто-нибудь болеть будет или как-то, она топливо жрет, так что меня совсем не удивит, если и двустволок уже не выпускают.

– Они есть, – ответил Расселл. – Как и мы. Они всегда есть. Хорек чего-то захочет – так он знает, где нас найти. Мы заходим, мы выходим – а он сидит где-то выпивает, а получит столько же. Он-то знает, где мы есть. А девки? То же самое. Они такие же чокнутые, как мы. Один шизик пользуется другим. А больше ничего. Та девка, с которой я барахтался? Шиза. Красивая, но ебнутая. А как при этом выглядит, не важно. И она не виновата, что у ней в башке пиздец. А там он. Ебанутая она на всю голову… На Холме живет, да? – продолжал Расселл. – Я подымаюсь, она дверь мне открывает – голая. Вот так вот прямо. Я как-то охуел даже. А она очень симпотная. То, что у меня раньше бывало, – ну, я не то чтоб неблагодарен, сам понимаешь, да? Но давно все это было. А эта детка – она что-то. И вот я стою, пялюсь на нее. А она спрашивает: «Мы чё-то делать будем или как? Или ты весь день тут стоять будешь?» Я захожу и шворю ее. Зашибись. А потом мы с ней там лежим, я с ней поигрываю, а у нее трава отличная, все, короче, здорово. Только она, блядь, вся ебнутая. Совершенно не в себе.

– Подкинь номерок, – сказал Фрэнки. – И туда больше не возвращайся. Нечего тебе с чокнутыми бабами водиться. Только номер мне дай. Я к ней съезжу, Библию ей, блядь, почитаю, что ли.

– Я не говорил, что я к ней больше не вернусь, – сказал Расселл. – Я только сказал, что она ненормальная.

– А по-моему, тебе не стоит к ней больше, – сказал Фрэнки. – Неприятности будут – у такого-то простого честного паренька, как ты, коли с чокнутыми поведешься. Передай ее мне. Я ей мозги-то на место поставлю, вот чего. Ей лучше станет.

– Ну да, – сказал Расселл. – И она тогда сделает, что грозилась, а повесят на тебя, и тогда тебе пиздец, Кочис. Она руки на себя наложит.

– Все так говорят, – отозвался Фрэнки. – Первое, что и на ум приходит, многим. Даже не знаю почему. Может, в школе у католиков учились или еще чего. Не важно. Я с одной девкой ходил, раньше то есть, да? Подружка Сэнди. Штаны на ней как налипли, елки-палки. Не уродина девчонка. Зубы только немного торчат. Жопка ничего так. И она замуж хотела. А я ж без всякого соображения, елки. Мне бы в трусы ей залезть. Жениться, сесть, ногу себе отхватить – все, что угодно, ради такого. У меня, блядь, такой сухостой, что я б на все пошел, лишь бы поебаться. Помню, я даже, ты не поверишь, да? Я, блядь, с этой девкой даже на автостоянку ездил. Брал у старика колымагу его битую, и мы ездили и ездили кругами, место искали, где нас бы не засекли какие-нибудь знакомые ее папаши. К Чикатобату даже ездили, водохранилище, знаешь? Мне уже почти двадцать стукнуло, а девчонке, я не знаю, лет семнадцать, наверно, и я, блядь, целыми часами ее убалтывал, чтоб только голой рукой, блядь, сиську ее голую, блядь, помацать. Чуть ли не год на это ушел. Я ее и в кино возил, и на танцы, бухлом поил, дул ей, блядь, в ушко, а удавалось только одно – лапать ее сверху и только снаружи. Через свитер, через блузку, ей накиряться надо было, только чтоб я смог залезть к ней и через лифчик за дойки потрогать. Господи-блядский-ужас. Как-то вечером я наконец руку ей под лифчик засунул. Вовнутрь. Не расстегнул, ничего – только руку засунул. Тут же прямо в штаны себе кончил.

Расселл засмеялся.

– Ну да, – сказал Фрэнки. – Так и пришлось домой ехать, весь слипся внутри. Парни, с которыми я тусил, то есть, в «Здрасьте». Послушаю их – так им девки дают, только помани. И я им верил. Мне даже имена называли. Настоящие. А я ничего не делал. Думал тогда, бывало, – я еще на нефтяной компании работал, думал, стану ремонтником, тебе тогда свой фургон дают и зарабатываешь ты штук десять в год, всегда, блядь, в самую пургу выезжаешь часа в три ночи, ох заебись житуха, и я вот думал – в общем, так себе думал: у меня должна быть девушка, которую я смогу уважать. А пробляди эти мне вовсе ни к чему. Представляешь? Настоящая любовь чтоб. Настоящая, блядь, любовь. Такая, которой лишь бы только поебаться, мне не нужна. Мне такую девушку подавай, чтоб хотела только со мной ебаться, и знаешь, что мы тогда сделаем? Мы поженимся и будем жить счастливо, пока не помрем. Вот что мы с ней тогда сделаем.

– И чтоб девятьсот, блядь, вопящих короедов, и дом чтоб, блядь, полная чаша, и вся эта срань, – сказал Расселл.

– Точно, – кивнул Фрэнки. – В общем, тем временем, не знаю, папаша ее запретил ей со мной гулять больше чем два раза в неделю. В пятницу-субботу только. Я мог в гости заходить в среду, но там всегда кто-нибудь еще сидел, а к десяти мне надо было выметаться, потому что ей назавтра в школу.

– Старшеклассница? – уточнил Расселл.

– Ну, – подтвердил Фрэнки. – Мне двадцать лет, а эта девка, от которой я совершенно без ума, еще в старших классах учится.

– Придет время, я надеюсь, – сказал Расселл, – когда ты перестанешь быть таким мудаком.

– Не уверен, – сказал Фрэнки. – Помню, как-то вечером отвожу ее домой, ей к пол-одиннадцатого надо, это если по пятницам, а в субботу можно до двенадцати. А я ее везу домой часа в два ночи. Не знаю, пятница то была или суббота. Мы ездили в киношку «Голубые холмы» и там в машине взасос целовались – а на площадке, ну, может, только еще одна пара в машине, я, блядь, просто с ума сходил. Яйца уже, блядь, синели. Три раза в неделю. Я ее домой привожу, а старик ее не спит, знай себе орет: «Добился своего?» – вопит на меня. Я дурака включаю. «Чего добился?» – спрашиваю. Видал бы его рожу. Удивительно, как его там удар не хватил или еще что-нибудь. Она тут же рядом стоит. «Ты ее выеб, гнилой маленький ублюдок?» Я просто охуел на месте. Челюсть отвесил, сказать ничего не могу. По-моему, в тот вечер я опять в штаны себе наспускал, а посмотреть страшно, понимаешь, – вдруг все проступило, он тогда сразу поймет, а он на меня дальше знай орет: «Думаешь, я не знаю, пиздюк маленький, чего ты добиваешься? Ублюдок, блядь, сопля недорезанная? Думаешь, не знаю?» Я уж думал, он меня, блядь, на месте угондошит. А она, сучка такая, с ним такая же стерва, как и со мной. «Папа, – говорит, – фу, как ты грязно выражаешься». И с топотом вверх по лестнице – и мы с ним один на один стоим, друг на друга смотрим. Потом он, блядь, дверью хлопнул… После этого, – продолжал Фрэнки, – потом уже мы с ней по средам встречаться не могли. Только по выходным, и елки-палки, я всякий раз, как приезжал к ним, так и ждал, что они старика к нам в машину посадят, когда едем куда. В общем, я стал тусоваться с не теми парнями. Познакомился с парочкой, а один Джонни знает, я встречаюсь с Джонни, потом по мелочи делать ему что-то стал. И знаешь чего? Все равно ту девчонку никак не разлюбил. Может, и женился бы на ней. Не знаю, разрешил бы мне старик ее ебать, если б я на ней женился. Может, только в пятницу-субботу. Если только я домой к полуночи привезу. Вообще не понимаю, где у меня тогда голова была, нахуй. А потом меня замели, я на нарах все время парился, а они все на суд приходили, и он тоже, время от времени, а потом мне срок впаяли, вот. Сэнди, и мамаша моя, и Дженис, и всё. Червонец дали. Что такое десять лет? Я вообще, блядь, не соображал, что творится. Мне-то – мне и двадцать один еще не стукнуло. И тут говорят: десять лет. Это что значит? Судак этот – знаешь что сказал? «Если и дальше пойдете по этой дорожке, молодой человек, оглянуться не успеете, и у вас будут очень серьезные неприятности». И влепляет мне десятку. Серьезные неприятности. Это, наверно, когда тебе яйца отрежут и самого их жрать заставят… В общем, меня уводят, старый легавый такой, блядь, весь мундир в супе, а они ревут – мать моя ревет, Сэнди ревет, Дженис ревет, у нее вообще, нахуй, истерика. Надо было ей сказать – поди жопой поверти, мне всегда помогало, когда ты мне не давала, а я тебе сейчас точно ничем помочь не могу. А помощник шерифа – он им со мной даже поговорить не дает, а я же тогда еще язва был, типа, на его стороне. Мне только что впаяли червонец, а эта девка меня даже еще и не дрочила – и теперь что, еще это терпеть? Разозлился я. Говорю ему: «Вытаскивай меня отсюда». А она мне и то, и она мне сё, в общем – ужас. Я три месяца пропарился там, ко мне Сэнди приезжает. Дженис замуж вышла. Нихера это не значит.