Ограбление казино - Хиггинс Джордж - Страница 6

– Позвонил бы тому парню, – сказал Амато. – Попрощался. Заметут его. Первую двадцатку ему лучше в аптеке слить – пусть себе новую зубную щетку купит, пригодится.

– Джон, – сказал Фрэнки. – Мимо. Говорю тебе, дрянцы очень годные. Бумага хорошая, краска хорошая, цвета что надо. Точно тебе говорю. Я же хорошенько пригляделся. Этому чуваку надо их правительству сдавать. Лучше настоящих.

– Этот чувак – Пухлый Райан, – сказал Амато.

– Я его не знаю, – ответил Фрэнки.

– Его тут нет, – продолжал Амато. – Он в Атланте. И за эту красоту трубит, блядь, червонец. Смешно тебе? Знаешь чего? Я с тобой согласен. Это и впрямь красота. Почти что, блядь, совершенство. А вот Пухлый – Пухлый знает дохуя всего про печать и прочее, но, видишь ли, у Пухлого совсем нету, блядь, никаких мозгов. Как и у дружка твоего этого, Собаколюба. Порядочный-то он порядочный. Только ни шиша не соображает. Такие ребята – ты только с такими и тусуешься, а они, в общем, тупее самого Пухлого, других нету. Потому что сарга эта линковая, только для одного годится, кроме как жопу подтирать то есть, – таким, как вы, ее сбывать, вы ж нихера не шарите, что с ними станет, как только смасберы пойдут их сбывать. Потому и сто́ят они, как грязь… Знаешь, что с дрянцами этими не так? – спросил Амато. – Я тебе скажу. Пухлый их в «Страну чудес»[5], блядь, повез – вот что сделал. Мозгов-то нет. Ништяк, думает, получится, сам все и распихаю. На собачек все поставлю сам – и гордый такой, как смешно он все это придумал. И поставил. Раскидал в одиночку где-то тысяч на десять, за один, блядь, вечер. Пятьсот штук этих красивеньких блядских ремарок – и на всех до единой один и тот же красивенький номер… Ну и конечно, – продолжал Амато, – ребята, которые бегами этими заправляют, они дураки, нет? Еще какие. Тупицы непроходимые. Им ни за что в голову не придет, что бега – удобное место блины сливать. Не, ни в жисть не дотумкают. И кассиров своих нипочем не дрочат на опознанку липы. И кассиры эти, конечно, ничего не замечают в тот вечер, когда туда Пухлый приперся и давай двадцатками швыряться как оголтелый, хоть тресни, а не замечают. У них только, так уж вышло, штук девятьсот своей охраны, да болонь, да еще тайные федералы по всему стадиону, когда Пухлый к восьмому забегу опять приходит. И знаешь, что говорит? Ему права зачитывают и прочее, ему, блядь, помалкивать бы в тряпочку, и если он раньше этого не знал, а должен был, то теперь точно знает. Ему паяют подделку денежных знаков. А он на них смотрит такой и говорит: «Господи боже мой. Я их в кофе макал. На новые не похожи ведь…» Знаешь, что сделал? – спросил Амато. – Ему право на звонок дают, и он звонит Майку. И Майк говорит – говорит ему Майк: давай помалкивай. Потом туда приезжает – Майк же всех знает. Приезжает, заходит, а все над ним ржут, он это понимает – и спрашивает: «Чего?» А ему протоколы показывают и все дела. Потом допускают к клиенту. Он в камеру заходит, смотрит на него, а Пухлый ему: «Ух как я рад тебя видеть, старик». И знаешь, что Майк ему сказал? Посмотрел на него и говорит: «Пухлый, этот совет тебе ничего не будет стоить. Натягивай ярмо». И выходит… Видишь, – продолжал Амато. – В этом-то сегодня твоя главная проблема и есть. У тебя есть ребята, которые умеют дела вертеть, но они нихера не знают, что у них мозгов нету. Нет, блядь, у них воображения. Они одно только придумать могут – первое, что в глаза бросится, покажется ништяк. Да только пятьсот человек до них уже на этом обожглись, и тут все знают, что будет, а ты идешь и на те же грабли – а за тобой посматривают и тебя гребут. Тут надо другой подход найти, чего никто еще не придумал или какое-то время не вспоминал, а иначе переезжай в Холбрук и на свою, блядь, тупорыловку устраивайся. А все остальное – трата времени и вообще дело опасное, потому что за это срока дают.

– Ладно, – сказал Фрэнки. – Ты чувак с подходом. Скажи мне, что за подход. Только не говори, что барбут, ладно? Я в тот переулок ни ногой за «Рыбой Билли» – чтоб потом в Эверетте оказаться с парой в башке. Вот уж дудки, блядь. Мне белков надо. А подыхать за них я не собираюсь.

– Что скажешь, – начал Амато, – в общем, гляди, давай обсудим. А потом уже решим. Как по-твоему, Собаколюб этот в карты сыграет?

– Ну, я то есть, – сказал Фрэнки, – блядь. Еще бы, кто угодно сыграет. Найдут, куда зайти и чтоб там арсенала не было. В таком-то блядстве башлей просто всегда меньше, чем в барбуте. Их охраняют. Их не пойдешь сворачивать, если, конечно, ты не такой флегон, что тебе нравится, как все вокруг бегают и хотят тебя грохнуть.

– Одну можно пойти, – сказал Амато.

– Я и на десять могу сходить, Джон, – сказал Фрэнки. – Я с десяток таких точек знаю, которые могу свернуть. Только потом кто-нибудь, да кто угодно, – отправит минимум восемь ебанутых сольди меня разыскивать.

– Не-а, – ответил Амато. – Раздень эту – и никто, искать тебя даже не станет никто.

– Это еще почему? – спросил Фрэнки.

– Потому что в тот же миг, как это случится, – сказал Амато, – они тут же будут знать, кто это был.

– Почему-то, – сказал Фрэнки, – меня это не утешает, Джон, знаешь?

– Не мы, – ответил Амато. – Не забывай, я знаю, как эти ребята смекают. Они не подумают, им даже в голову не придет, что это можем быть мы – или кто угодно еще. Они на одного навалятся – сразу же, и побегут его найдут, и хлопнут его, и на этом все. А ты, я и этот маленький гондон, если мы его берем в долю, – мы пилим где-то сорок – пятьдесят штук. Как, блядь, два пальца.

– Даже не знаю, как буду кого-то подставлять, – сказал Фрэнки.

– Ты его не подставляешь, – ответил Амато. – Он себя сам уже подставил. Делом рулит Марк Трэттмен. Это у него уже второе. Первое дернули. Сам же Марки дернул.

– А-а, – сказал Фрэнки.

– Своими руками, – продолжал Амато, – и говна там было навалом. Один сюжет там был врач, а у него брат из болони штата, рассвирепел как не знаю что: я вам то, я вам сё, все вокруг бегают, мужику вернуть надо, я не знаю, куска три-четыре, чтоб только заткнулся, поэтому они берут и идут к Трэттмену. А он давай им косить на вольтанутого. И они купились… В общем, все какое-то время кровью ссут, – продолжал Амато, – у них так всегда, если говно по комнате летает. Месяц или около того проходит – и никто никаких катранов не держит, ничего такого, а потом кто-то, по-моему Томми Бейца, кто-то говорит: «Ну нахуй» – и нанимает десяток ребят стоять и присматривать, открывается – и ничего. Все на мельницу этого Тесты смотрят – все равно тихо, и через какое-то время все уже открылись и все счастливы… И вот как-то вечером, – продолжал Амато, – парни тусуются там, затирают себе, по маленькой кепают, и вдруг один говорит: прикол вот какой, говорит, такой кипиш был, все на ушах стояли, а теперь опять вот игра идет, и никто ее раздеть не пытается. Может, ребяток побольше надо было, а? Ну и Марки давай тут ржать. Не устоял, понимаешь. И рассказывает им, что сам свою мельницу и дернул. Взял двух чуваков, они зашли – сам все провернул. Парням по пятерке на рыло, они его знакомые какие-то были, таскали цемент на стройке или еще что-то, а он сорвал себе около тридцатки.

– Повезло, что не усыпили, – сказал Фрэнки.

– Ну, – ответил Амато, – это да. Но Марка надо понимать. Марки всем нравится. Он засранец хоть куда. И глянь только, что обнаружили – только все опять открылись. Что это все он – а катраны позакрывались, всем шаги мерещатся, никому никакие знаки не капают, – тут-то, наверно, его б и порешили. А вот нет. А когда открылось – и что, какого хуя, только и всего, а? Денежки-то не ихние, а коли по новой все не завертится, поскольку клиентура – ты ж их калачом не заманишь, если не будут уверены, что мельница крышуется, а крыша – вот она, срать на нее хотели.

– Сдается мне, больше такого так не будет, – сказал Фрэнки.

– И в этом весь подход, – сказал Амато.

– На что он такой? – спросил Фрэнки.

– Я так прикидываю, – сказал Амато. – Я там бывал дважды. Два раза с тех пор, как откинулся. Как-то вечером с Марки столкнулся – в город вышел поглядеть, что там и как, наткнулся на него, мы с ним выпили по чуть-чуть, и он мне говорит: у меня тут такое, надо бы тебе заскочить. Дважды я заскочил, в общем, оба раза – в среду. У него открыто по средам и пятницам. Сидят те, что по средам приходят, есть такие, что оба вечера бывают, но в основном – туса разная. Не знаю, штук сорок, я бы сказал, летало по комнате в те вечера, когда я заходил. Был один урод в бархатных, блядь, штанах, и у него при себе минимум по пятерке оба вечера. В общем, туда-сюда. И это, конечно, только то, что я видел. В основном у парней, когда в такое место идут, с собой чуть больше, чем тебе готовы показать, – вдруг карта плохая придет, придется как-то выкарабкиваться. В общем, заходишь туда – всех немножко подмаслить надо, все такое, а выйдешь – ну, может, на десятку больше.