Узорчатая парча - Миямото Теру - Страница 8

Дом Юкако находился на окраине города – неподалеку от дома дяди Огата, рядом с сушильней, где вялили рыбу. Сушильня представляла собой крытый почерневшим шифером сарай, который окружал деревянный забор. Все вокруг, казалось, пропиталось запахом рыбы. Вокруг составленных штабелями деревянных ящиков с рыбой кружили стаи одичавших псов.

На двухэтажном доме Юкако красовалась вывеска табачной лавки. У входа в лавку сидела мать Юкако. Увидев нас в таком виде, она даже вскрикнула от удивления. Юкако сказала, что мы играли на причале, но нечаянно свалились в воду, и попросила у матери разрешения дать мне одежду брата. Пока Юкако переодевалась у себя на втором этаже, я тоже скинул промокшую форму и белье и натянул пропахшую нафталином одежду, которую принесла мне мать. Брат Юкако как раз в том году закончил школу высшей ступени и уехал в Осаку, работать на автомобильном заводе. Я знал, что у Юкако есть брат, но никогда не видел его. Переодевшись, Юкако позвала меня наверх, и я поднялся к ней на второй этаж. Она надела алый свитер и теперь вытирала мокрые волосы полотенцем. Чтобы не простудиться, надо согреться, сказала она и вытащила на середину комнаты электроплитку. Мать подала нам горячего чаю, и мы с Юкако, сидя у раскалившейся докрасна печки, какое-то время молча прихлебывали из чашек. На столе у Юкако стояли электрическая лампа, маленькая деревянная шкатулка и глиняная кукла. Я помню до сих пор, что все это было расставлено как-то по-девчачьи. И вообще все в этой комнате было каким-то по-детски чистым, не вязавшимся с окружавшими Юкако сплетнями. Длинные, распущенные по плечам волосы Юкако отливали влажным черным глянцем, на щеках играл красноватый отсвет раскалившейся плитки. Она словно испускала некий аромат чувственности, в котором было сокрыто нечто темное, тайное. Мне вдруг почудилось, что передо мной зрелая женщина, которая только что приняла ванну и теперь сушит волосы, погруженная в свои мысли. Нет, пожалуй, нельзя сказать, что я воспринимал ее так тогда. Правильней будет сказать, что такой она кажется мне сейчас, когда я вспоминаю школьницу Юкако двадцатилетней давности. «Зачем ты прыгнула в воду?» – спросил я ее. Она озорно улыбнулась и сказала, что не захотела оставаться вдвоем с тем парнем. Зачем же она тогда вообще захотела кататься на лодке, не унимался я. В ответ Юкако бросила на меня косой, своенравный взгляд, а потом нахмурилась и замолчала. В конце концов, она рассказала, что парень давно липнет к ней, даже несколько раз подкарауливал ее после занятий, вот она и подумала, что он, наконец, отвяжется от нее, если Юкако хотя бы разок уступит его домогательствам. Тогда я поведал о том, что говорят о ней в школе, и спросил, правда ли это. Что-то правда, а что-то – вранье, как-то уклончиво сказала она – и попросила никому не говорить о том, что случилось сегодня. От жара маленькой плитки руки мои согрелись, щеки пылали, дрожь унялась. Напряжение стало спадать, мне становилось легко и спокойно. Меня охватило призрачное ощущение, что нас с Юкако связывают узы какой-то давней, невинной близости. Я принялся корить ее за то, что она сама заигрывает с парнями и невольно дает им повод для приставаний. «И вовсе нет!» – резко ответила она и, прикусив нижнюю губу, посмотрела на меня долгим взглядом. Глаза при этом у нее были почему-то печальные-печальные, от чего Юкако показалась мне еще красивей. От этих печальных глаз на меня вдруг нахлынуло привычное чувство тоскливого, непреодолимого одиночества. И я поведал ей, как ненавижу этот самый Майдзуру и как мечтаю вернуться обратно в Осаку. Солнце зашло, в комнате стало темно, светилась только витая спираль электроплитки…

Я написал эти строки, и мне показалось, что все это было со мной только вчера. Тот вечер живет в моем сердце, как призрачная, мимолетная, невозвратимая мечта – и невосполнимая утрата… Я повзрослел, стал жить в обществе, женился на Вас, но воспоминания возвращались ко мне снова и снова.

…Она протянула ко мне руки, прижала ладони к моим щекам, спокойно прислонилась лбом к моему лицу и, заглянув мне в глаза, как-то сдержанно рассмеялась.

Нет, что ни говори, четырнадцатилетние девочки так себя не ведут. На мгновение я опешил. Но тут же впал в какой-то пьянящий экстаз. Юкако прошептала, что я давно нравился ей, но сегодня она влюбилась по-настоящему, и, прижавшись, вдруг поцеловала меня. Сегодня, наверное, можно сказать, что такая прямолинейная смелость с мужчинами была кармической сущностью человека по имени Юкако Сэо – даже в ее четырнадцать лет. Я не очень отчетливо понимаю, какой подтекст таит в себе эта фраза – «кармическая сущность». Но всякий раз, когда я вспоминаю Юкако Сэо, в моей голове всплывают именно эти слова. Мне кажется, они наиболее точно выражают ее женскую суть.

На лестнице послышались чьи-то шаги, и мы отпрянули друг от друга. Это оказался отец Юкако, который пришел с работы и теперь поднимался на второй этаж. В то время он не только держал табачную лавку, но и прирабатывал на фирме по переработке морепродуктов. Юкако представила меня, пояснив: я потерял родителей и меня забрала к себе в Майдзуру семья дяди. Она разговаривала с отцом в какой-то ребячливой манере, словно была еще маленькой «папиной дочкой», а вовсе не взрослой девушкой. В ней не осталось даже намека на ту Юкако, что еще минуту назад прижималась ко мне и нашептывала сладкие слова.

Мать Юкако завязала в фуросики  [3]мою промокшую одежду, и я покинул дом Юкако Сэо. Юкако проводила меня до сушильни – и распрощалась с самым невозмутимым видом, словно бы ничего и не произошло. Но вышло так, что это была для нас первая и последняя встреча в Майдзуру. Возвратившись домой, я обнаружил там брата отца, который жил в Осаке, в районе Икуно. Похоже, между ним и семьей Огата все уже было договорено, поскольку он приехал, чтобы забрать меня к себе. Он сказал, что с самого начала хотел забрать меня, но уступил настоятельным просьбам Огата и потому отправил в Майдзуру. Он сказал: «Тебе лучше жить в Осаке с точки зрения будущей карьеры. Я не слишком богат, ты и сам это знаешь, но все же постараюсь заменить тебе отца и буду заботиться о тебе до тех пор, пока ты не встанешь на ноги и не начнешь обеспечивать себя сам», – после чего предложил мне собрать мои вещи, если я согласен с его предложением.

По сути дела, вопрос был решен, хотя я и рта не успел открыть. Разумеется, возвращение в Осаку было верхом блаженства, но дать согласие сразу же было бы неприлично по отношению к супругам Огата, а потому я попросил дать мне время все хорошенько обдумать и поднялся к себе на второй этаж. Все мое тело горело от недавних прикосновений Юкако Сэо, так что меня раздирали самые противоречивые чувства. Я прислонился к стене в своей комнате и задумался. Мне ужасно хотелось в Осаку, хотя признание Юкако Сэо в любви потрясло меня до глубины души. К тому же я хорошо понимал, как тяготятся мной тетя и дядя, а ведь мне было тогда всего четырнадцать лет. А потому я должен был уехать в Осаку. У меня просто не было выбора.

В тот же вечер мы с дядей зашли домой к нашему классному руководителю и сообщили о том, что завтра отправляемся в Осаку, хотя это несколько неожиданно. Наутро я отправился к Юкако Сэо, чтобы вернуть вещи старшего брата. Но вышло так, что мы разминулись: Юкако уже ушла в школу. Я вкратце рассказал отцу Юкако о своих обстоятельствах, попросил адрес и побежал на станцию, где ждал меня дядя. До отправления поезда оставалось совсем мало времени, и он уже нервничал. Так я покинул Майдзуру, впопыхах не успев проститься ни с Юкако, ни с одноклассниками.

Сразу же после приезда в Осаку я послал Юкако письмо. Сейчас уже не помню, что я там написал, помню только, что она сразу же ответила мне. Потом я ежемесячно отправлял в Майдзуру письма. Юкако тоже прислала два-три письма, а потом замолчала. Тем временем я поступил в школу высшей ступени. Время от времени лицо Юкако всплывало в памяти с такой отчетливостью, что казалось, я сойду с ума. Сколько раз я был готов ринуться в Майдзуру, чтобы увидеться с ней! Но, несмотря на исступленную, обжигающую любовь, я тоже перестал писать к Юкако. Она не отвечала, и постепенно превратилась в далекую, недосягаемую мечту. Я начал склоняться к мысли, что все, что происходило в тот вечер в комнате Юкако, было не более чем ее сиюминутным капризом. Она теперь перешла в школу высшей ступени, и пересуды о ее искрометных романах стали еще более впечатляющими и цветистыми, так что она, конечно же, просто забыла о том, что было у нас с ней, – говорил я себе. А тут пришло время и мне готовиться к экзаменам в университет. Занятия отнимали очень много времени. Юкако Сэо, казалось, совершенно исчезла из моей памяти, но временами перед глазами всплывала ее фигурка в тот предзакатный час, в комнатке на втором этаже, ее мокрые, распущенные по плечам волосы, ее сдавленный, тихий смешок, ее шепот…