Младший - Карпович Ольга - Страница 6

Леня старался поменьше бывать дома. Постоянные скандалы матери и бабки действовали ему на нервы. Вот только сегодня днем, когда он уходил, весь дом, казалось, сотрясался от их криков.

— Опять Аркадий Петрович? — громыхала бабушка. — Сколько у тебя этих Аркадиев Петровичей за последние годы перебывало. У тебя волосы уже седые! Хоть бы детей постеснялась, бесстыдница. Шляешься по ночам, как проститутка, все соседи пальцами показывают…

— Мама, ты меня с тридцати лет старухой считаешь… — оправдывалась Лариса. — А я еще молодая, я жить хочу!

— Ну так живи, кто тебе мешает? Но ты не жить хочешь, а по мужикам шастать. Аркадий Петрович… Позорище!

— Мама, мы расписались! — неожиданно выдала Лара.

— Да какое мне дело… — не унималась бабушка и вдруг притормозила, вытаращила глаза и схватила дочь за руку. — Как расписались? Да когда ж вы успели?

— Вчера! — со слезами в голосе выкрикнула мать. — Вчера днем. Аркадий теперь мой законный муж, и ты не имеешь никакого права…

— Законный муж? — ахнула Валентина Васильевна. — Ты что же, еще одного кобеля сюда приведешь? Не выйдет! — она сунула ей под нос морщинистый кукиш. — Мало мне вас, спиногрызов, ты еще одного на мою шею решила посадить?

— Мама, у Аркадия прекрасная квартира. Ему твои квадратные метры даром не нужны. К тому же мы собираемся… — Мать резко осеклась и, махнув рукой, умчалась по коридору в свою комнату.

— Что собираетесь? Куда собираетесь? — бабка двинулась следом.

Леня не стал дослушивать, чем закончится очередная серия семейного телефильма, и отправился в давно облюбованный кабак в соседней подворотне. Казалось, теперь это было единственное спокойное и умиротворяющее место в огромном мире, полном раздражителей.

Здесь он мог затеряться среди случайных посетителей, раствориться, слиться с толпой, избавиться от необходимости с кем-то говорить, что-то объяснять, кого-то слушать. Здесь не оставалось ничего из прошлой жизни. Ничего, кроме мыслей, беспощадно, безостановочно крутящихся в голове. Кто я теперь? Как жить дальше? И нужно ли мне это, жить дальше? Что изменится, если в одно мгновение Леонид Макеев вдруг просто перестанет существовать?

От этих мыслей начинала мучительно гудеть голова, перед глазами взвивались и мельтешили черные «мухи». А избавиться от них можно было только одним способом — снова и снова отхлебывать мутную вонючую жидкость из плохо вымытой кружки.

Было темно, когда Леня, опорожнив несчетное количество пивных кружек, возвращался домой. Прохладный августовский вечер плавно покачивался, горевшие вдоль улицы фонари сливались в длинную мерцающую линию. За ярко освещенными окнами окрестных домов матери разгоняли по кроватям непослушных детей, кое-где подмигивали голубые огоньки включенных телевизоров. На дверях магазинов уже покачивались тяжелые металлические замки. Леня чувствовал приятное умиротворение. Теперь нужно было быстрее добраться до квартиры, и тогда до утра он погрузится в теплый, медленно кружащийся перед глазами кокон.

Леонид вошел в темную прихожую, споткнулся об угол какого-то ящика, чертыхнулся и включил свет. Посреди прихожей почему-то торчал старый объемный чемодан. В коридор вышел Алешка. Видимо, только сегодня приехал из лагеря.

— Здорово! — широко зевнув, сказал он. — Ты чего так поздно?

— Так, — неопределенно покрутил пальцами Леня. — А это что? — он кивнул на чемодан.

— Не знаю, — пожал плечами Алеша.

Из своей комнаты выпорхнула мать, заметалась по прихожей, прикладывая палец к губам и делая сыновьям странные знаки.

— Тише! Тише! Не разбудите бабушку. Это мое!

Но поздно, в глубине квартиры послышался громовой голос:

— Да что ж такое! Ни днем, ни ночью покоя нет! Обнаглели совсем!

Слышно было, как заскрипели пружины старой кровати, как Валентина Васильевна поднялась и, шаркая тапками, направилась к выходу.

— Алеша, Алешенька, отвлеки ее! — взмолилась мать. — Леня, пожалуйста, вынеси чемодан во двор!

— Ммм? Зачем? — не понял Леонид.

Такой уютный, теплый и понятный мир принялся раскачиваться из стороны в сторону. Откуда ни возьмись выплыло странное искаженное лицо матери, которая теребила его за рукав и просила о чем-то. Леня никак не мог понять, что нужно сделать.

Алеша же сориентировался сразу.

— Бабуленька, бабушка, это я, прости, ради бога! — Он рванул к бабушкиной комнате и затанцевал перед ней в дверях, не давая выйти в коридор. — Это мне не спится после лагеря. Я на кухню пошел и… ты понимаешь… шкаф опрокинул.

— Какой шкаф? Что ты болтаешь? — грохотала Валентина Васильевна.

— Ленечка, милый, пожалуйста, — ныла Лариса.

Сообразив наконец, что от него хотят, Леня взялся за ручку чемодана и шагнул к двери. Но тут Валентине Васильевне удалось наконец отодвинуть Алешу и прорваться в коридор. Мать, ойкнув, успела спрятаться в ванной.

— Леня, что происходит? — вопросила разгневанная старуха. — Оставь чемодан. Куда ты его тащишь?

— Ммм… Я его… К Маришке! — брякнул Леонид.

— Зачем? Куда? Почему ночью? — не унималась та.

— Бабуленька, ну что ты в самом деле? — уговаривал ее Алеша. — Ложись спать, успокойся. Это Леня Маришкины вещи собрал. Она… она за ними на такси приехала, ждет во дворе. Ей срочно нужно, потому что она… уезжает завтра. В Сочи! Вот!

— Ничего не понимаю, — помотала головой Валентина Васильевна. — Какие вещи? Почему ночью?

— Бабуль, ты иди, ложись. Мы сами разберемся!

Алеша подхватил упирающуюся старуху под руку и повлек ее в спальню. Леня, воспользовавшись затишьем, выволок чемодан из квартиры и спустился во двор. Как ни странно, возле подъезда действительно ждало такси. Из машины вышел незнакомый мужчина представительного вида в дорогом импортном костюме. Он молча сунул парню холодную влажную ладонь, забрал чемодан и опустил его в багажник. Леня, все еще ничего не понимая, стоял около желтой «Волги», когда во двор выпорхнула Лариса. За ней спустился Алеша.

— Мальчики мои, — всплакнула мать, обнимая их и прижимая к себе две головы, светлую и темную. — До свидания, мальчики мои! Простите меня. Живите дружно!

— Пока, мама! — Алеша поцеловал ее в щеку.

Леня же, ничего не понимая, выдержал материнские объятия и с облегчением отстранился. Ему нужно было непременно добраться до постели. Чувствовалось, что от ночного воздуха хмель начинает слабеть.

— Лара, Лара, я прошу тебя, — незнакомый мужчина взял рыдающую Ларису под руку и усадил в такси.

Дверь захлопнулась, машина резко развернулась и выехала со двора. Братья медленно двинулись к дому.

— Уехала, — с грустью констатировал Алеша и тут же добавил: — Ой, что завтра будет… Подумать страшно!

Леня промычал что-то неопределенное и прошел в свою комнату. Ему не было никакого дела до того, что будет завтра. До него еще нужно дожить.

4

— Леня, Лень, просыпайся! — Алеша настойчиво гудел над ухом. — Вставай, пожалуйста, я больше не могу с ней.

Леонид заворочался на кровати, с трудом разлепил глаза. От резкого утреннего света мгновенно застучала в висках головная боль.

— С кем? Что случилось? — морщась, спросил он.

— Да с бабкой, — пояснил Алеша. — Она записку от матери нашла. Полтора часа уже вожусь: то капли подай, то в «Скорую» звони, то в милицию, то не надо ничего, оставьте меня в покое, дайте спокойно умереть.

— Какую записку?

Леня сел на постели, нашарил на полу тапочки. Противно ныли суставы, и страшно хотелось пить. Он взглянул на брата: Алеша доверчиво смотрел на него круглыми синими глазами, словно ни минуты не сомневался, что взрослый и умный брат сейчас поднимется и решит все проблемы.

— Что нам теперь делать? — требовательно спросил Алеша.

Леонид глухо застонал, поднялся и натянул футболку.

— Ладно, рассказывай, что тут случилось.

Из сбивчивого рассказа Алеши и невнятной ругани Валентины Васильевны, возлежавшей в спальне с холодным компрессом на голове, Леня уяснил следующее. Последний материнский ухажер, Аркадий Петрович, имя которого так часто звучало в доме последние полгода, вчера вечером отбыл торгпредом в Польшу. Лариса отправилась вместе с ним в качестве законной супруги. Сделала она это тайно, чтобы избежать неминуемого скандала с властной старухой. Проснувшись утром, Валентина Васильевна обнаружила на столе записку, начинавшуюся словами: «Мама, когда ты прочтешь это письмо…» Однако оказалось, что это не сообщение о задуманном суициде, а прощальное письмо. Лариса просила простить ее и пожелать ей счастья, а матери вверяла заботу о своих взрослых детях.