Самая черная птица - Роуз Джоэл - Страница 22

— Сэр, ваш ленч прибыл, — и подождал, пока его пропустят внутрь: ведь привилегированный узник только что вернулся с прогулки.

Надзиратель приподнял серебряные крышки с пары блюд и бегло оглядел лежащие на блюдах кушанья.

Он подмигнул Томми:

— Пахнет неплохо, да? — и засмеялся, довольный своей выходкой.

Откуда ни возьмись перед дверью камеры с зелеными шторами появился грузный косоглазый мужчина с густыми бакенбардами.

— Мне назначено, — заявил он, не обращаясь ни к кому в отдельности, а потом добавил: — Дилбэк, вы меня впустите или нет?

— Не сейчас, — ответил слуга Кольта через дверь. — Будьте любезны, сэр, возвращайтесь после ленча.

— После ленча?

— После того как сэр Джон поест.

Какое-то время мужчина стоял молча. Потом пожал плечами и отошел к камере Коулмана.

— А вам ведь не пришлют еду из ресторана «Делмонико», мистер Коулман? — усмехнулся он, меряя Томми тяжелым взглядом своих косых глаз.

— Почему вы решили, будто меня интересует, что ест этот франт?

— Позвольте представиться, молодой человек. Меня зовут Беннетт, главный редактор газеты «Геральд». Я специализируюсь на криминальной хронике, а кроме того, могу похвастаться особым чутьем: всегда знаю, что интересует публику. Желаете ли вы что-нибудь оставить после себя человечеству?

Атаман плюнул на пол сквозь решетку. Брызги попали на черные кожаные ботинки Беннетта.

— Просто расскажите согражданам, каково это, Томми, — настаивал журналист, оставшийся безучастным к плевку. — Не держите боль в себе, приятель.

— Что именно не держать в себе?

— Ну ведь вы убили свою жену и дочь, разве не так?

Коулман свирепо посмотрел на собеседника.

Редактор вынимает свой блокнот. Сделал шаг вперед.

— Кто представляет ваши интересы?

— Представляет?

— Ну, ваш защитник. Адвокат.

— А вам какое дело?

— Не падайте духом, — подбодрил Беннетт. — Сейчас нельзя сдаваться. Убедите меня, заинтересуйте в вашем деле, и вы привлечете на свою сторону всю читающую публику. Я могу встать на вашу защиту и соответствующим образом рассказать всю историю. Если в ней есть что-нибудь интересное для меня. Новости всегда вызывают много шума, вот в чем дело.

— А какая вам с этого выгода?

— Продажи газет. Тираж. Подумайте об этом, приятель.

— Подумать о чем?

— Я же говорю: о вашей истории. Расскажите, как общество испортило вас, бедного ирландского парня, эмигранта в первом поколении. Обычно всем наплевать на таких ребят. Не мне вам об этом рассказывать, молодой человек. Но можно все изменить. Вот что имеется в виду, когда говорят о могуществе прессы. Вот что значит — интерес публики. Заинтересовав публику, можно изменить мир. Это великое оружие. Более мощное, чем револьвер Сэма Кольта. Все еще может измениться.

— Как?

— Я же говорю. Разве вы не слушаете? Могущество прессы… Сколько раз повторять? Печатное слово. Только представьте себе… Вы умеете читать?

Томми рассеян. В камере Кольта Дилбэк помогал своему хозяину надеть темно-коричневый приталенный пиджак и туфли из оленьей кожи.

— Послушайте, приятель, вы должны меня извинить. У меня назначена встреча с сэром Джоном. Он обедает там, в камере.

— Они говорят, я убил сестру Королевы. — Коулман начинал нервничать от того, что внимание собеседника больше не принадлежит ему. — Зачем мне убивать свою жену?

Беннетт, в свою очередь, становился рассеянным, и Томми это замечал.

— Но убили, разве не так?

— Вы хотите, чтобы я все вам рассказал?

— Не сейчас, молодой человек. Позже.

Издатель прошел через коридор к камере Кольта, но в это время слуга перед самым его лицом опустил занавеску, заявляя, что ленч подан и хозяина нельзя беспокоить.

Время казни быстро приближалось, и толпы журналистов ждали своей очереди, чтобы побеседовать с приговоренным.

Беннетт медленно отошел от камеры Джона Кольта и снова остановился перед узником поскромнее:

— Так что, вы действительно совершили то, в чем вас обвиняют?

Томми слышал, как по ту сторону коридора негр подает Кольту главное блюдо.

— Нет, я не совершал того, в чем меня обвиняют. Я любил свою жену, говорю вам, — с негодованием ответил он на вопрос журналиста.

Заключенные в соседних камерах поворачивали головы, прислушиваясь, старались разглядеть, что происходит.

— Они говорят, я убил мою бедную маленькую дочку, — продолжал Коулман, и голос его, отражаясь от стен тюрьмы, набирал силу. — Зачем мне убивать малышку? Я любил ее. Другое дело — злодей, порешивший моих жену и ребенка. «Мясник» Руби Перл. Когда я нашел их, он стоял над бездыханными телами с окровавленной палкой в руке. Что мне было делать? Я грохнул его! Господи, да, тут вы правы. Прикончил мерзавца на месте и не боюсь умереть за это. Пускай вешают меня!

— Тихо! — раздался в коридоре голос Старины Хейса. — Не забывайте, здесь запрещено громко разговаривать.

Томми переводил взгляд на детектива, стоящего на пороге своего кабинета с дубинкой констебля в руке, а потом на камеру Кольта.

Беннетт тоже смотрел в ту сторону, пытаясь выяснить, закончил ли приговоренный свой ленч. Кажется, еще нет. Занавеска по-прежнему была опущена. Газетчик снова подошел поближе, остановился рядом с камерой и произнес имя заключенного.

— Боюсь, вам придется подождать еще, сэр, — появилось в прорези шторы бледное лицо Дилбэка. — Мистер Джон принял аперитив.

— Аперитив — это хорошо. — Гость ласково улыбнулся слуге и не стал больше настаивать.

Вернувшись к камере главаря «Сорока воришек», издатель долго вглядывался в ее пространство, а узник, взобравшись на койку, смотрел через маленькое зарешеченное окно на двор, на эшафот, блестящий в слабых и холодных лучах утреннего солнца. Беннетт обратился к нему через решетку тихим голосом:

— Не отчаивайтесь, Томми. Я здесь, чтобы помочь вам. Расскажите о своем горе. Мой долг выслушать вас, ведь я человек прессы, журналист, у которого есть совесть и желание служить обществу. Люди имеют право узнать всю правду о вашем деле, и только я могу им обеспечить такую возможность.

Коулман не оборачиваясь издал какой-то нечеловеческий звук.

Штора на той стороне коридора наконец отодвинулась. Газетчику надо торопиться.

— Не волнуйтесь, Томми, — сказал Беннетт. — Я не позволю вам покинуть Божий мир просто так. На земле нет справедливости, — добавляет он достаточно громко, чтобы весь ярус не напрягаясь мог его слышать. — Такова правда.

Старина Хейс сделал пару шагов по коридору, ударил дубинкой по стене, пристально посмотрел в глаза издателю, а потом возвратился в свой кабинет.

Беннетт начал говорить тише и доверительнее:

— Такие люди, как вы, сами творят правосудие.

— Я ничего ни от кого не жду, имейте это в виду, — ответил Коулман.

— Удивительно, как легко мы миримся с судьбой, да? Снимаю перед вами шляпу, Томми. Правда. Вы — настоящий герой. Знаете, какой будет заголовок? «Настоящая сага о низших классах»! Замечательно! Гениально! Банды Нью-Йорка, роковые красотки. Я прямо сейчас сделаю кое-какие заметки.

Узник наблюдал, как этот тип с приплюснутым лицом нацарапал что-то на бумаге.

— Жаль, что у нас сегодня так мало времени, Томас, — весело произнес Беннетт. — Правда, жаль. — Он оглянулся на Кольта. — Но, как я уже говорил, пришел черед мистера Джона. У тебя еще будет шанс, да? У всех у нас он есть. Напомни-ка мне точную дату своей казни.

— Я не знаю. Думаю, не раньше следующего месяца.

— Следующего месяца? Славный темный декабрь… Так скоро… Как летит время! — Журналист неприятно засмеялся. — И все же мы успеем поработать. Разве не так?

Еще раз извинившись, издатель направился к камере Кольта.

На этот раз шторы полностью раздвинулись и священное пространство внутри было открыло для взгляда посторонних. У Томми возникло ощущение, что он находится на спектакле в театре Бауэри, а камера брата фабриканта представляет собой освещенную сцену.