Смерть и возвращение Юлии Рогаевой - Иегошуа Авраам Бен - Страница 17

Лицо Кадровика багровеет. Он враждебно смотрит на лаборанта, явно довольного только что придуманным сравнением. Сомневаться не приходится — это тот самый патологоанатом, что информировал Журналиста, тот его приятель, из-за которого ему пришлось весь вечер возиться с этой историей. Суховатым, отчужденным тоном он извещает толстячка в берете — нет, он не неженка, он бывший военный и готов, если в этом есть необходимость, опознать труп, как бы тот ни выглядел, но вообще-то он пришел сюда только затем, чтобы сообщить необходимые для захоронения данные — имя, адрес и номер удостоверения личности получательницы той платежки, которую кто-то из лаборатории почему-то весьма бесцеремонно передал в газету, какому-то сомнительному Журналисту, а не прямо ему, в отдел кадров пекарни, как это полагалось. Вот и всё. Правда, сегодня он, к некоторому своему удивлению, убедился, что несколько месяцев назад он сам, лично, принимал эту женщину на работу и даже своей собственной рукой записал ее биографию, но это никак не меняет его полной неспособности ее опознать. У них в пекарне работает почти триста человек, в три смены, не считая административного персонала, а кстати, и самого хозяина, который тоже числится на зарплате, — ну и что, разве он, Кадровик, сможет опознать каждого, кто умрет или погибнет?

Он открывает свою тоненькую папочку, вынимает оттуда первый лист и кладет его на пустые носилки. Вот, это всё, что ему о ней известно. И он отнюдь не намерен опознавать ее, даже если она, на ваш взгляд, похожа на спящего ангела. Если уж вы позволили себе так непристойно разглядывать мертвую женщину, то можете сами и подписать протокол ее опознания, вот, кстати, и фотография, — может быть, это вам поможет.

Удивленный и уязвленный лаборант растерянно берет в руки листок и погружается в его изучение. «Очень неясная фотография», — замечает он с каким-то странным упреком. Но скорее всего, это действительно она. Что тут за имя? Юлия Рогаева? Да, это ей подходит. Мы тоже полагали, что она откуда-то издалека. Неужели ей уже сорок восемь?! Вы уверены? Мы все думали, что она куда моложе. Да, это она. Даже на этой фотографии можно узнать эти складки над глазами… что-то азиатское, восточное… Татарское? Где она родилась? Где это место? Да, это она, вне всякого сомнения. Так что же вас, собственно, так затрудняет ее опознать? Давайте пойдем вместе, вы глянете на минутку, и делу конец. А?! Ей и самой, наверно, хочется уже выбраться отсюда. Как только мы подпишем протокол опознания, бумаги уйдут в Управление национального страхования, и уже завтра будет известно, где ее решено хоронить — здесь, у нас, или там, за морем.

— Подпишите сами.

— Нам запрещено. А вы… она же всё равно была ваша работница… И потом, если вы не подпишете, завтра может отыскаться еще кто-нибудь, кто ее знал, и захочет опознать, а она уже будет в Абу-Кабире… снова волокита, бюрократия, газеты…

— Ага, газеты! — вспыхивает Кадровик.

— А как же! — усмехается лаборант. — Смерть — самый лакомый кусочек для журналистов. Газета не случайно заинтересовалась вашей погибшей.

— Признайтесь, ведь именно вы информировали этого журналиста из местной газеты, этого Змия подколодного?! — взрывается Кадровик. — И не вздумайте меня уверять, будто это законно!

— Когда нет иного выхода, всё законно… — хладнокровно говорит лаборант. — Мы очень хотели установить ее личность, а для этого нужно было немного разрекламировать этот случай. Но я только передал ему информацию, а что он там написал, понятия не имею, это всё на его совести. Как вы его назвали? Змий подколодный? Так и сказали ему прямо в глаза?

— Ну, зачем же… — смущается Кадровик.

— Ага, значит, вы сказали это секретарше редакции, а уж от нее это дошло до него? Да вы не стесняйтесь. «Змий» — это для него еще лестно. Я слышал, что ему такое уже не раз говорили, но с него — как с гуся вода. И всё же, я вам скажу, — это полезный змий. Знающий человек, профессионал, большая умница…

— Я вижу, он уже успел вам всё рассказать?

— Сразу же после того, как ему позвонила секретарша редакции. Я потому и не ушел с работы — был уверен, что вы еще сегодня появитесь у нас…

— Значит, вы меня ждали? — удивляется Кадровик.

— А вы удивлены? Нам ведь тоже хочется побыстрее отправить тело в Абу-Кабир. Думаете, оттого, что мы привыкли к мертвым, у нас не болит за них сердце? Тяжело видеть, как такая женщина лежит здесь, никем не опознанная, всем чужая… Ну, так что, подпишете вы нам опознание или нет?

Болтливая откровенность этого осведомителя еще больше укрепляет Кадровика в его мнении. Только этого ему не хватает — очередной статьи, в которой будет сказано, что начальник отдела кадров явился в морг опознать человека, которого даже не запомнил в лицо! Нет, он не подпишет этот их документ об опознании! Ни за что!

И вдруг сам удивляется своему упрямству. Кого он, собственно, хочет этим наказать? Мастера ночной смены? Или Журналиста? А может, лаборанта-доносчика? И что с ним станется, если он действительно на секунду глянет на нее? Неужто он боится, что ее пресловутое обаяние обворожит и его? Что за безумие! Как будто мертвая женщина способна кого-нибудь обворожить!

Он осторожно берет в руки связанные веревочкой ключи и спрашивает лаборанта:

— Это ее?

Тот пожимает плечами. Кто может поручиться? В том хаосе, что царил тогда… Но эти ключи были у нее в сумке. Рядом с вашей прославленной платежкой. Так что, скорее всего, это ключи от ее квартиры.

— Тогда зачем вам нужно, чтобы я опознавал ее в лицо? — с тонкой улыбкой говорит Кадровик. Достаточно взять эти ключи и отправиться к ней на квартиру, благо у них, в отделе кадров, сохранился ее адрес. Если эти ключи подойдут к ее двери, значит, неопознанная мертвая женщина — действительно та, что работала у них, Юлия Рогаева. Верно, это косвенное опознание, но куда более надежное, чем то, которое будет основано на крайне беглом и во многом уже стершемся впечатлении, что сохранилось в его памяти. Если ключи подойдут к ее двери, он подпишет им этот их документ.

Лаборант взволнованно снимает берет с головы и кладет его рядом, на пустые носилки. Религиозный он или из богемы, но в любом случае лысый, со злорадством отмечает Кадровик.

— Допустим. Но кто же пойдет к ней на квартиру?

— Я, — отвечает Кадровик неожиданно для самого себя.

— Вы?

— А почему бы и нет? — Он уже загорается. — Я готов пойти, но только при условии, что вы не поторопитесь сообщить об этом прессе, которую так высоко цените. Который сейчас час? Ну вот, даже десяти еще нет. Это недалеко, и добраться несложно. В Иерусалиме я ориентируюсь. В самом деле, почему бы мне не пойти к ней? Ведь пока ее не похоронят, она продолжает оставаться на нашей ответственности, пусть даже частично, и коль скоро ни родственники, ни друзья ее не ищут, то ею будем заниматься мы, то есть правление пекарни. Я не уверен, но вполне может оказаться, что у нас есть даже какой-нибудь фонд страховки или возмещения, из которого можно будет выделить что-нибудь для ее сына… В общем, если вы согласны, я готов дать вам расписку, что взял у вас на время пару ее ключей, чтобы косвенным путем подтвердить ее личность. Как видите, я не увиливаю от своих обязанностей ответственного за человеческие ресурсы, и об этом я вам разрешаю сообщить своему Змию, прямо от моего имени. Но я боюсь, что вы донесете ему, что кадровик из пекарни просто испугался мертвецов и только потому категорически отказывался взглянуть на свою покойницу. С вас станется, пожалуй. Так вот, перед тем, как уйти, я готов обойти с вами тот зал, что за стеной. А заодно вы объясните мне, как вы их сохраняете и почему они у вас ничем не пахнут. Это будет даже любезно с вашей стороны.

Глава шестнадцатая

Лаборант открывает перед гостем скрытую внутреннюю дверь и увеличивает освещение в прохладном зале. Действительно, как и на первый беглый взгляд — раньше, в полутьме, — здесь около дюжины носилок, и на всех лежат трупы. Кадровика вдруг почему-то начинает колотить неукротимая дрожь, то ли от холода, то ли от волнения, и его первый вопрос относится скорее к лингвистике, нежели к анатомии. Когда покойника начинают именовать мертвецом и когда мертвец становится трупом? Это какие-нибудь объективные различия или чисто лингвистические? Вопрос одного лишь времени или также сути? Лаборант смотрит на него с удивлением. У него никогда не возникали такие вопросы. Он должен подумать. Нет, он совершенно уверен, что это только вопрос времени. Хотя, впрочем, должны быть исключения.