Смерть и возвращение Юлии Рогаевой - Иегошуа Авраам Бен - Страница 11

— Змий?

— Да, настоящий змий. Вот именно.

Этот грязный тип, газетчик, который затеял всю историю, другого имени не заслуживает. Он, Кадровик, только что разговаривал с ним и убедился, что слово «Змий» для него даже слишком мягко. Короче, они все должны быть сейчас настороже. Главное — не отвечать этому Журналисту ни на один вопрос, даже самый невинный.

— Но чего же он добивается?

Личного извинения хозяина пекарни, вот чего. Полного и недвусмысленного признания нашей вины.Его, видите ли, не устраивает никакое формальное объяснение. По его мнению, это не оправдывает нашей черствости и бессердечия. Поэтому ему нужно во что бы то ни стало доказать общественности, что эта женщина оставалась нашей сотрудницей во время теракта и смерти и остается нашей даже сейчас.

— Как это — сейчас?

— Вот именно, даже сейчас. Поскольку никто из пекарни не пришел поинтересоваться ее судьбой, он изобразил ее как одинокую, брошенную всеми женщину и самовольно назначил себя чем-то вроде ее посмертного защитника, который имеет право представлять ее, как адвокат в суде, а потому уполномочен копаться в ее и нашей жизнях. И можете не сомневаться, что ему не составит никакого труда добраться и до того вашего «расставания» с ней, о котором вы почему-то никому не доложили…

— Но ведь я уже сказал, что сожалею. Я допустил ошибку и готов уплатить.

— Вы не понимаете, — терпеливо объясняет Кадровик. — Сожаление и компенсация тут не помогут. Мы обязаны докопаться до правды. И прежде всего, что это за «расставание»? Ведь всё началось именно с этого, не так ли? А чем кончилось? Трупом неизвестной женщины, которая лежит в морге целых семь дней после смерти, никем не опознанная! Настоящий подарок всем нашим моралистам и правдоискателям. Особенно этому Змию. Он так и ползет на этот соблазн безымянности!

— Соблазн безымянности… — Мастер явно взволнован. Как это верно! Ему тоже знаком этот соблазн, по собственному опыту. Только не в отношении мертвых, а в отношении живых. К нему на смену всё время приходят временные безымянные работники. Кто из местных меньшинств, кто из недавних иммигрантов-одиночек. И эта их полная незащищенность, бесправие, возможность управлять и командовать ими… Да, это большой соблазн.

— Соблазн?

Кадровик удивлен. По правде говоря, это слово выпрыгнуло у него чисто случайно. Родилось как невинная метафора, втерлось в разговор, а сейчас вдруг вернулось к нему, уже как что-то реальное и живое.

— Что вы имеете в виду?

Мастер смущен. Он даже слегка краснеет. Нет, дело, конечно, не только в соблазне власти над слабым, одиноким человеком. В этой конкретной истории был и еще один соблазн, причем именно в его положении. Он имеет в виду так называемое мужское сочувствие. Желание заполнить пустоту одинокой женской жизни. Но он хочет, чтобы Кадровик правильно его понял. Чтобы между ними не оставалось никаких недоразумений. В принципе он никому не обязан об этом говорить, тем не менее он хочет заверить, что в действительности между ним и этой новой работницей ничего такого не было. То есть никакой физической близости. Да, он готов признать — эта погибшая женщина очень его волновала. Но прежде всего… то есть именно потому, что между ними так ничего и не произошло. С другой стороны, Кадровик должен понять — на нем как на мастере ночной смены лежит большая ответственность. Руководство ночной сменой требует спокойствия и уверенности. Так что у него просто не оставалось другого выхода. Он понял, что должен отстраниться, удалить ее от себя. Расстаться с этой работницей хотя бы на время.

Кадровик немного ошарашен. Эта внезапная откровенность удивляет его. И почему-то волнует. Два часа назад, когда он увидел, что ее заявление написано его рукой, его охватила странная дрожь. Теперь она к нему возвращается. Как будто эта женщина, старше его почти на десять лет и упорно отказывающаяся всплыть в его памяти, вдруг стала посмертным соблазном и для него самого. Теперь он подбирает слова со всей осторожностью. Да, у него самого уже возникло подозрение, что тут было что-то такое, что стало помехой обычным трудовым отношениям Мастера и его подчиненной. К сожалению, сейчас он немного устал после долгого рабочего дня, а кроме того, должен торопиться на свидание к дочери, она давно его ждет, он и так уже опаздывает, но тем не менее он должен сказать, что действительно все время чувствовал, будто какая-то деталь мешает ему сделать окончательные выводы по этому расследованию, ответственность за которое на него возложили. Впрочем, теперь ему всё понятно. Мастер разъяснил ему мотивы своего поступка. Но что же в действительности между ними произошло? Неужели что-нибудь серьезное? Что, она была очень красивой, эта Рогаева? Когда его Секретарша распечатывала сегодня вечером ее портрет, она тоже нашла ее интересной. И даже этот негодяй Журналист говорил что-то такое…

— При чем здесь красота? — Лицо Мастера резко бледнеет.

Нет, нет, он ничего такого не имел в виду, торопится объяснить Кадровик. Просто это так по-человечески понятно. У него в армии тоже так было. Ночь, одиночество, а тут вдруг привлекательная женщина. Или это все-таки преувеличение насчет ее красоты? Сам он, кстати, хотя лично беседовал с ней, принимая ее на работу, никак не может, даже глядя на ее фотографию, припомнить что-нибудь такое. Он ее вообще не может припомнить. А как думает Мастер? Он ведь с ней общался куда дольше…

Снаружи доносится частый перестук капель, но ночь вроде бы уже очнулась после дневного потопа. Лицо пожилого Мастера спокойно, он весь погружен в себя, не чувствуется даже, чтобы его тревожила та исповедь, к которой Кадровик осторожно его подводит. Видно, этот молодой мужчина с короткой армейской стрижкой вызывает его полное доверие.

Глава одиннадцатая

Потому что он вдруг залпом допивает остывший чай и начинает рассказывать — впрочем, поначалу медленно и запинаясь, так что Кадровику приходится то и дело, неприметно для говорящего, подавать усталым официантам осторожный знак, чтобы потерпели еще немного. Мастер — человек пожилой, поэтому его исповедь вряд ли затянется надолго.

Теоретически он совершенно прав. Человек, сидящий перед ним, виден ему, как на ладони. Чистой воды технарь — даже когда демобилизовался из интендантской службы, никуда больше учиться не пошел, а сразу стал искать работу. И хотя вполне мог открыть небольшое собственное дело, но предпочел пойти на скромную зарплату наемным рабочим по эксплуатации машин и механизмов. И так поднимался с должности на должность и переходил из цеха в цех, пока, шесть лет назад, не был назначен мастером ночной смены. Самой важной, кстати, в их пекарне, потому что именно по ночам выпекается тот специальный, нарезной хлеб двойного срока хранения, который предназначен для армии.

Огни в столовой мало-помалу гаснут, официанты тоже один за другим покидают зал, только самый пожилой из них да еще молодой араб, занятый на мытье посуды, ждут, пока можно будет погасить свет за последними гостями. Тем временем Мастер уже вытягивает из клубка своей исповеди первую тонкую нитку. Да, он должен откровенно признаться, что новая работница, эта Юлия Рогаева, показалась ему крайне привлекательной. Честно говоря, она его буквально обворожила.Притом обворожила настолько, что именно из-за этого, как он, увы, понимает только теперь, произошла вся эта неприятная путаница с ее причастностью и одновременно непричастностью к их пекарне.

Однако он точно знает, что дело тут не только в ее внешнем виде. Он смотрит в упор на своего молодого собеседника и снова, доверительно и по-мужски, по-армейски, заверяет его, что между ним и этой женщиной ничего особого не было. Одно только чувство, которое он не решается назвать. К чему умножать сожаление и грусть, да и сознание своей вины тоже? Что же до фактов, то, пожалуйста, вот они. Их первая — в сущности, чисто деловая, техническая — встреча так и осталась самой длительной из всех. Да и вообще всё началось не так уж давно, в самом начале зимы, ну, может, в конце осени, после того, как она перешла в его смену. Нет, она перешла по собственной просьбе — просто узнала, что за ночные часы полагается небольшая доплата.