Сиротский Бруклин - Летем Джонатан - Страница 52

– Кейдзаки – это больше, чем просто церемониальное орудие, – сказал монах с тростью. Сначала он приложил трость к моим плечам так осторожно и нежно, что прикосновение можно было принять за ласку. – А вот плохо ведущие себя учащиеся могут получить и серьезный удар. – С этими словами он ударил меня по спине ничуть не слабее, чем это совсем недавно сделал его коллега, когда треснул меня по голове.

– О-ох! – вскричал я.

Я схватился за трость и потянул ее на себя. Она вырвалась из рук монаха, и тот попятился назад. Великан встал и направился к нам. Те слушатели, что оказались у него на пути, поспешно откатывались в сторону, и скорость их движения зависела только от того, как быстро они могли расцепить скрещенные ноги. Киммери отскочила, когда великан уже завис над нами – ей явно не хотелось быть раздавленной. Этот пирожник и не подумал снять туфли у дверей.

И тогда я заметил кивок.

Джерард Минна едва заметно кивнул великану, и тот кивком ответил ему. И все. Больше ничего. Именно эта компашка обрекла Фрэнка Минну на гибель. Я последую за ним.

Гигант обхватил меня, поднял на руки, а трость для наказаний упала на пол.

Я вешу почти двести фунтов, но гигант без малейших усилий спустился по лестнице и вышел на улицу, держа меня в охапке. Когда он поставил меня на тротуар, я выглядел более утомленным, чем он. Я расправил костюм и, приходя в себя, не смог удержаться от целой серии непреднамеренных подергиваний, а он тем временем вынул из кармана пакет с кумкватами и вновь принялся высасывать из них сок и мякоть, превращая сочные плоды в некое подобие высохших оранжевых изюмин.

На узкой улочке было почти пусто; люди, выгуливающие собак, были достаточно далеко от нас, так что мы могли потолковать наедине.

– Хочешь? – предложил великан, вынимая кумкват из пакета. Низкий глухой голос гиганта, рождавшийся где-то в недрах его огромного тела, медленно поднимался вверх и почти звериным рычанием вырывался наружу изо рта.

– Нет, спасибо, – отказался я.

Сейчас было самое время вырасти на глазах от праведной ярости, ведь я стоял лицом к лицу с убийцей Минны в том самом месте, где Фрэнк был похищен. Но я чувствовал себя униженным, ребра ужасно болели от его хватки, мне было плохо и беспокойно – плобеспокойно– из-за моего открытия, что Джерард Минна находится в «Дзендо», и я был ужасно несчастлив, оставив наверху Киммери и свои ботинки. Ноги в одних носках мгновенно заледенели, ведь тротуар был таким холодным. До этого я долго сидел в неподвижной дзен-буддистской позе, и теперь, когда ноги выпрямились и начался сильный прилив крови, они как-то странно подрагивали.

– Так что с тобой такое? – спросил он, выбрасывая очередной высосанный кумкват.

– У меня синдром Туретта, – ответил я.

– Послушай, ты, на меня угрозы не действуют! – рявкнул он, но как-то вяло.

– Туретт, – повторил я.

– Как, как? У меня неважный слух. Извини. – Он вновь сунул пакет с фруктами в карман, а когда вынул из него руку, то в ней был зажат пистолет. – Иди туда! – Он подбородком указал на три ступеньки, ведущие к узенькой расщелине между «Дзендо» и расположенным справа от него многоквартирным зданием. Это был переулочек, полный мусора и темноты. Я нахмурился, когда великан свободной от пистолета рукой подтолкнул меня в спину и вновь крикнул: – Ступай туда!

Ну и картину представляли мы с гигантом! Передо мною стоял человек, за которым я охотился, я жаждал мести, я был ненасытным привидением, я начал обдумывать, как бы воспользоваться тем, что оказался с ним рядом, несмотря на то, что наши с ним силы были несопоставимы. И что же? Я начал действовать? Увы… Я чувствовал себя на удивление опустошенным. А теперь вот он еще и пистолет вытащил, чтобы уж ясно показать мое ничтожество. Он снова толкнул меня выпрямленной рукой, но когда я, следуя внезапному тику, попробовал сделать то же самое, то обнаружил, что не могу дотянуться до него. Мне вдруг пришло в голову, что мы с ним похожи на кота и мышь, а в голове у меня зазвенели слова из какой-то полузабытой сказки для детей: «Он – это всего лишь большая мышь, папа… Большой, как дом… Кыш, мышь, дыши не дыши, под дых, дыхалка, халва, хам, план, капал, апокалипсис…»

–  Апокамышь, – пробормотал я. Речь закипала во мне, как лава. – Запланировать канал… Планофон…

– Я велел тебе идти туда, пискля! – Неужели он разобрал мое бормотание даже со своим плохим слухом? И с чего он обзывается?! При нем любой человек запищит, как мышь. Он был таким огромным, что одним пожатием плечами мог привести в ужас даже смельчака. Я попятился назад. У меня был синдром Туретта, у него – угрозы. – Иди! – снова прикрикнул он на меня.

Меньше всего мне хотелось повиноваться ему, но я это сделал.

Едва я шагнул в темноту, гигант обрушил пистолет на мою голову.

Великое множество детективов проваливались вот так же в темноту небытия («…перед моими глазами извивались какие-то красные нити, напоминавшие сперматозоидов под микроскопом» – Филип Марлоу [14], «Большой сон»), но я не мог добавить никаких красочных подробностей к этой болезненной традиции. Мое падение в темноту и возвращение на свет Божий сопровождалось лишь полной пустотой, не отличавшейся ничем примечательным. Только круги перед глазами. Это было круговое небытие. Пустыня кругов. Ну как кому-то может нравиться пустыня сплошных кругов? Чем это лучше, чем ничего? Кажется, я из Бруклина и я не люблю открытых пространств. Я не хочу умирать. Так что помилуйте меня.

А потом я вспомнил одну шутку, загадку в духе копа-мусорщика, и она зазвучала в моем мозгу хором божественных голосов, вернувших меня из черной тьмы:

На поле онстоял и думал.

Кто стоял на поле?

Почему я не хотел умирать или уехать из Нью-Йорка?

Поле… Я заставил себя сосредоточиться и думать о поле, на котором растет пшеница, а из нее пекут хлеб, из него делают сэндвичи. Итак, сэндвичи. Больше мне ничего не приходило в голову, но я был счастлив. Сэндвич – это гораздо лучше, чем пустыня сплошных кругов.

– Лайонел! – вдруг окликнул меня кто-то.

Это был голос Киммери.

– М-м-м…

– Я принесла твои туфли, – сказала она.

– О-ох!

– Думаю, нам лучше уйти отсюда, – пролепетала Киммери. – Ты можешь встать?

– М-м-м…

– Прислонись к стене. Осторожнее, – наставляла меня недавняя знакомая. – Я возьму такси.

–  Такси-так-так-так.

Я приоткрыл глаза, и мы заскользили в машине по парку из Ист-Сайда в Вест-Сайд – с востока на запад города. Над нами смыкался шатер пышных крон деревьев, моя голова покоилась на угловатом плече Киммери. Она принялась натягивать на мои непослушные, одеревенелые ноги ботинки, с трудом завязывая шнурки. Ее маленькие ручки и мои большие ноги превратили все это действо в операцию, напоминающую попытку оседлать находящуюся в состоянии комы лошадь. Я увидел лицензию водителя – его звали Омар Даль, и это имя возродило к жизни мои тики, хотя я и представить себе не мог, что они готовы рвануть на волю, когда я нахожусь в таком состоянии. Потом я перевел взгляд на вид, открывавшийся за окном. На мгновение мне показалось, что идет снег – за окном все было заснеженным, драгоценным и очень далеким. Словом, Центральный парк в снежном вихре. Но потом я понял, что снег идет и в машине. Опять эти круги. Я закрыл глаза.

Жила Киммери на Семьдесят восьмой улице, где снимала небольшую квартирку. Дом казался на удивление обшарпанным и неприглядным, и этот контраст был особенно силен после блеска Ист-Сайда, после ледяного вестибюля дома номер 1030 по Парк-авеню. Я сам поднялся по ступенькам и ввалился в лифт, Киммери лишь подержала для меня дверь, и мне было по нраву, что это делает именно она, а не швейцар. В пустом лифте мы поднялись на двадцать восьмой этаж, и Киммери прислонялась ко мне, словно мы все еще были в такси. Меня уже не нужно был поддерживать, но я не возражал против ее помощи. Моя голова пульсировала в том месте, куда гигант-пирожник ударил меня пистолетом. Было такое чувство, будто я пытаюсь вырастить на голове один рог, но у меня ничего не получается, так что прикосновение Киммери было своего рода компенсацией за это. Когда лифт поднялся на ее этаж, она отошла от меня своей нервной быстрой походкой, которая так отличала ее от других женщин, а потом столь стремительно отперла дверь в квартиру, что я стал думать, не опасается ли она преследования.